Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

спокойствием, через которое невозможно прочесть мысли. Он пустил женщину в мой дом и ждал у двери. Или он знал, кто это, или его обучение было таким, что «гость главы рода» автоматически получает доступ, если выглядит достаточно уверенно.

— Давно ждёт? — спросил я, снимая куртку.

— Около часа.

Час. Она приехала, когда я ещё стоял на Пушкинской и смотрел, как Женя водит толщиномером по капоту мазды. Знала, что я поеду в поместье. Знала примерное время.

«Баба, — передал Чешир откуда-то из-за моих ног. — Твоя. Ну, ты понял.»

Я посмотрел на кота. Он сидел у подножия лестницы, обвив хвостом лапы, и зелёные глаза смотрели на меня с той снисходительностью, с какой кот оценивает любую женщину в радиусе доступа: еда или помеха.

— Катя, что ли? — спросил я вслух.

«Как ты там её называешь. Вроде Катя. Пахнет сладким. Тёплая.»

Я повернулся к Якову.

— Сейчас переговорю с нашей гостьей. Потом мы с тобой перед сном обсудим дела. Камеры, закупки, остальное.

— Хорошо, Роман Аристархович. Сегодня останетесь ночевать? Подготовить вашу спальню?

Я запнулся.

— У меня есть спальня?

— Разумеется, — Яков чуть наклонил голову. — Ваша спальня на втором этаже, в восточном крыле. Помимо неё — три гостевые. Ещё несколько комнат можно оборудовать, но ваш батюшка многое менял в поместье, и часть помещений осталась незавершённой. Думаю, мы обсудим это, когда будем говорить об обустройстве.

— Да, — сказал я. — Хорошо. Подготовь спальню. И ужин — есть из чего?

— После вашего утреннего отъезда я взял деньги из хозяйственного фонда и закупил продукты. Ужин будет готов через полчаса, если скажете.

Я прикинул. Час. Катя ждёт наверху, и после разговора нужно будет ещё собрать голову обратно.

— Давай через час. К половине десятого. Мне нужно решить вопрос с гостьей, и у меня есть дела по работе.

— Ужин будет в двадцать один тридцать, — Яков кивнул с точностью человека, для которого время существует в абсолютных величинах.

— Спасибо, Яков.

Он отступил, бесшумно, растворяясь в глубине первого этажа, и я подумал, что когда-нибудь мне придётся узнать, где этот человек спит, ест и живёт, потому что пока он существовал для меня как функция дома, включённая в режим ожидания.

Я повесил куртку на крючок у двери. Конверт с деньгами и папки переложил на тумбу, пальцы коснулись картона, и визитка Ворожцова внутри отдала теплом, коротким, настойчивым, как напоминание. Потом.

Лестница начиналась от входа, деревянная, с перилами тёмного дуба, отполированными до блеска чьими-то ладонями за десятилетия. Ступени отзывались под моим весом, каждая своим скрипом, и я считал их машинально — двенадцать до площадки, поворот, ещё восемь до второго этажа. Тело поднималось тяжелее, чем хотелось: рёбра напомнили о себе на восьмой ступени, тупо, привычно, отголоском подавителя. Чешир обогнал меня на площадке, чёрная тень на тёмном дереве, белое пятно на груди мелькнуло и исчезло за поворотом.

«Паштееет, паштет, паштет, паштет. Мой паштетик.»

Второй этаж встретил длинным коридором с высокими потолками и тремя дверями по правой стороне. Паркет под ногами поскрипывал, тихо, по-стариковски. Свет из-под дальней двери моего кабинета ложился на пол жёлтой полосой. Я дошёл до двери. Остановился.

Запах. Тонкий, сладковатый, с цветочной нотой и чем-то тёплым, тяжёлым, как нагретый мёд. Духи. Дорогие, из тех, что ложатся на кожу и меняются, подстраиваясь под температуру тела. Этот запах я чувствовал раньше в машине Кати, когда она везла меня из детейлинг-центра, и в кабинете, когда она сидела напротив, закинув ногу на ногу. Запах, от которого хочется наклониться ближе и найти точку, где он сильнее всего.

Чешир сидел рядом, задрав морду.

«Ты чего встал? Открывай или уходи. Я жду паштет.»

«Тёплая», — вспомнил я его слово, и в кошачьем лексиконе оно весило больше, чем на человеческом.

Я взялся за ручку и открыл дверь.

Катя стояла у моего стола, спиной к окну, и вечерний свет из-за её плеч ложился на пол длинными полосами, превращая силуэт в тёмный контур на фоне угасающего неба.

Серый плащ, застёгнутый до горла, воротник поднят, руки в карманах. Ткань плотная, дорогая, с тем тяжёлым скольжением, какое бывает у вещей, сшитых по мерке. Плащ сидел на ней так, будто был частью тела, повторяя линию плеч, талии, бёдер, и от этого хотелось смотреть дольше, чем позволяла вежливость. Рыжие волосы собраны наверх, открывая шею, и от этого линия от подбородка до ключицы, та, на которую глаз цепляется раньше, чем успеваешь себе запретить, тянулась вниз, к тому месту, где воротник плаща прятал ключичные впадины. Кожа в этом свете казалась золотистой, тёплой, с тем оттенком, от которого хочется проверить пальцами, настоящий ли он.

Ниже — плащ до колен, чёрные колготки, чёрные туфли на высоких шпильках, тонких, острых. По гравию подъездной дорожки в таких идти невозможно, но женщин это никогда не останавливало. Каблуки делали с её ногами то, что каблуки делают всегда: икры натянулись, лодыжки стали тоньше, и вся фигура приобрела ту вертикаль, от которой мужской взгляд начинает двигаться снизу вверх, медленно, задерживаясь на каждом изгибе.

Она смотрела на меня. Зелёные глаза, лисий взгляд — тот, каким она предлагала свидание, просила, требовала, всё одновременно, в одном движении зрачков. На губах — тёмно-красная помада, матовая, с такой чёткой линией контура, будто её рисовали кистью.

— Катя, — сказал я.

— Рыцарь, — ответил она.

«Самка пришла, — передал кот уже от двери, разворачиваясь. — Понятно зачем. Пойду к старику, может даст что пожрать. Здесь мне делать нечего.»

И ушёл. Деловой походкой, хвост трубой, с достоинством кота, принявшего единственно верное решение.

Мы остались одни. Катя, я и её плащ, застёгнутый до горла.

И она расстегнула плащ.

Пуговицы поддались одна за другой, сверху вниз, и с каждой новой между створками плаща появлялась полоска кожи, расширяясь, как трещина в плотине. Серая ткань скользнула с плеч, медленно, с шелестом, и воздух в кабинете стал другим — плотнее, теплее, с электрическим привкусом, какой бывает перед грозой. Плащ упал на пол мягкой тяжестью.

Под плащом оказалось чёрное кружево на молочной коже. Много кожи. Бельё держалось на ней так, будто боялось упасть: тонкие бретели на плечах, кружевной лиф, обнимающий грудь, приподнимая её, придавая форму, от которой взгляд отлипал с физическим усилием. Грудь была именно такой, какой я представлял под плащом — полной, с мягкой тяжестью, с тем изгибом верхней линии, где кружево заканчивалось и начиналась кожа, чистая, ровная, с тенью ложбинки, уходящей вниз. Ключицы открыты, плечи чуть развёрнуты назад, и от этой осанки грудь подавалась вперёд, и бретели натягивались, тонкие,