Имперский Детектив Крайонов. Том IV - Арон Родович

хрупкие, державшие на себе гораздо больше, чем казалось возможным для двух полосок ткани.

Живот голый, с мягким рельефом, с тем еле заметным движением, когда она дышала — медленно, глубоко, и кожа на животе поднималась и опускалась, и от этого ритма у меня перехватило в горле. Талия уходила вниз, к бёдрам, и здесь тело расширялось, плавно, с тем женским изгибом, который рисуют, когда хотят нарисовать совершенство. Кружевной пояс плотно сидел на бёдрах, обхватывая их, подчёркивая ширину, и бельё под поясом — тонкое, чёрное, кружевное — закрывало ровно столько, чтобы оставить воображению работу, и ровно мало, чтобы воображение с этой работой не справлялось.

Катя чуть повернулась, медленно, будто поправляя что-то на столе за спиной, и это движение было рассчитано, и я это знал, и мне было всё равно, потому что при повороте открылась линия спины — длинная, с двумя ямочками над поясницей, с тем прогибом, от которого бёдра выдвинулись назад, округлые, полные, обтянутые кружевом так, что ткань повторяла каждый изгиб, каждый переход от мягкого к упругому. Подвязки, натянутые от пояса к чулкам, шли по задней поверхности бёдер двумя тёмными линиями, и кожа между ними казалась ещё белее, ещё мягче, ещё невозможнее.

Она обернулась через плечо, и рыжая прядь, выбившаяся из причёски, легла на ключицу, и взгляд из-под ресниц был таким, от которого забываешь собственное имя.

Ёлки. Я допрашивал серийных убийц, я сидел напротив людей, которые резали горла за копейки, и ни один из них не вырубал мне мозги так, как эта рыжая с подвязками в моём кабинете. Сорок семь лет суммарного жизненного опыта. Две жизни. Спецподготовка. И всё, на что я был способен — стоять в дверях и забывать дышать.

И то, что я принял за колготки, колготками оказалось только до середины бедра. Дальше шла полоска голой кожи, бледной, с лёгким золотом от загара, мягкая, открытая, и над ней — тонкая застёжка подвязки, чёрная лента на контрасте с этой кожей, натянутая ровно настолько, чтобы чуть вдавливаться в бедро. Чулки. С кружевной резинкой по верхнему краю. С поясом. И бельё под поясом — из того разряда, что покупают в одном экземпляре, под конкретный вечер, под конкретного человека.

Тело среагировало раньше головы. Жар прошёл от загривка вниз, по позвоночнику, тяжёлый, густой, осел внизу живота, и рёбра, полчаса назад ныющие после подавителя, замолчали, будто их выключили. Рот пересох. Кровь ударила в виски, тяжело, горячо, и я почувствовал, как тело подалось вперёд — на полшага, непроизвольно, раньше, чем мозг успел оформить команду. Воздух, набранный для приветствия, вышел тихим выдохом, за который мне стало бы стыдно, если бы я мог думать о стыде. Думать я мог только о её коже, обо всей этой коже, открытой, тёплой, живой, о том, как застёжка подвязки натягивается, когда Катя переносит вес с одной ноги на другую, и о том, что расстояние между нами — три шага, и каждый из этих шагов горел у меня в подошвах.

Она стояла, подбородок чуть приподнят, руки вдоль тела, и ждала. Прямо, открыто, с достоинством женщины, знающей, что выглядит так, что от этого у мужчин отключается речевой центр.

Мой — отключился.

Три шага. Три шага до неё.

Я шагнул внутрь, и дверь за моей спиной закрылась.

Три шага.

Я сделал первый, и паркет скрипнул под подошвой, громко, в тишине кабинета, и Катя чуть вздрогнула — еле заметно, на уровне ресниц, как вздрагивает человек, который ждал этого звука и всё равно удивился.

Второй шаг. Я видел, как она дышит — грудь поднималась и опускалась, кружево двигалось вместе с ней, и в ложбинке между грудей лежала тень, глубокая, мягкая, живая. Её пальцы чуть сжались — правая рука вдоль бедра, указательный палец коснулся кожи над чулком, там, где подвязка заканчивалась и начиналась она сама. Жест машинальный, нервный, единственный признак того, что под всей этой выдержкой билось сердце, и билось оно быстро.

Глава 18+ — В моем кабинете

Заметка автора

Эта глава имеет рейтинг 18+. Если вам нет восемнадцати — лучше пропустите.

Если возраст позволяет, и есть желание — читайте. Это больше эротическая глава: да, здесь есть кусочек сюжета и событий, но всё важное в любом случае будет передано и дальше в тексте. Так что вы ничего не потеряете, если пролистаете.

Для тех же, кому интересен именно 18±контент, глава открыта.

Конец заметки

Третий шаг. Я стоял перед ней, и между нами оставалось так мало, что я чувствовал тепло её тела — оно шло от кожи волной, мягкой, густой, с запахом духов; на таком расстоянии они раскрывались иначе: глубже, тяжелее, с нотой, сжавшей мне пальцы.

— Ты час ждала, — сказал я, и мой голос звучал ниже, чем я хотел.

— Час и двенадцать минут, — уточнила она с легким укором. — Я считала.

— Уличная одежда? Отличный выбор для впечатления.

— Плащ смотрится интригующе. Раздеваться заранее — бессмысленно. Теряется эффект.

— Что ж. Эффект достигнут.

Она улыбнулась. Губы с тёмно-красной помадой разошлись, и последние остатки мыслительного процесса схлопнулись, как карточный домик.

— Я знаю, — прошептала она.

Я поднял руку. Не торопясь, давая ей время отступить, если захочет. Через несколько секунд коснулись её щеки — кожа была тёплой, мягкой, с тем бархатом, который ощущаешь подушечками пальцев, когда касаешься осторожно, едва. Катя прикрыла глаза. Она закрыла глаза с красивыми густыми ресницами, они были рыжие, длинные, и я почувствовал, как она чуть подалась щекой в мою ладонь, как кошка, которая нашла то место, к которому хочет прижаться.

Моя ладонь скользнула вниз, по её скуле, по шее, пульс под пальцами частил, быстрый, горячий, живой. Катя открыла глаза и посмотрела на меня снизу вверх, и в этом взгляде была просьба, прямая, бесстыдная, и у меня пересохло во рту.

Я наклонился и поцеловал её.

Первая секунда — мягко. Губы к губам, осторожно, как пробуют воду. Помада на вкус была горьковатой, восковой, и под ней — её собственный вкус, тёплый, с лёгкой кислинкой, живой. Катя замерла, и на долю секунды ощутил, как она сдерживается, как тянет паузу, позволяя ощущению раскрыться.

Потом она ответила.

Её рука легла мне на затылок, пальцы вошли в волосы, сжались, потянули — мягко, настойчиво, притягивая ближе. Поцелуй из осторожного стал глубоким, жадным, с тем привкусом, который бывает, когда два человека долго себя сдерживали и перестали. Её язык коснулся моего, и тепло, которое до этого тлело