В доме веселья - Эдит Уортон

Он сделал паузу, достаточно долгую для того, чтобы перевести дух, но не для того, чтобы Лили успела собрать силы для сопротивления, и пока он наступал, комментируя и поясняя свою мысль, пока он шел напролом, лишенный каких бы то ни было сомнений, она обнаружила, что негодование постепенно сковало ей рот, что его доводы сжимают ее в тисках с неумолимой холодной силой. Теперь уже некогда было выяснять, как он узнал о том, что у нее есть письма Берты: весь мир ее померк на фоне чудовищного блеска придуманного им плана, как эти письма использовать. Но вовсе не ужас заставил ее беспрекословно подчиниться его воле, а скорее неуловимая тождественность его стремлений с ее собственными. Он бы женился на ней хоть завтра, стоит ей только восстановить дружбу с Бертой Дорсет. Но чтобы добиться полного возобновления этой дружбы и молчаливого признания недействительным всего того, что послужило причиной ссоры, Лили должна всего только поставить эту женщину в известность о скрытой угрозе, которую представляет содержимое пакета, чудом оказавшегося в ее руках. Сознание Лили озарили преимущества этого плана перед тем, на котором настаивал несчастный Дорсет. Для успеха того плана пришлось бы разбередить открытую рану, тогда как этот свел бы все к отношениям с глазу на глаз, о которых третьим лицам было бы невдомек. Изложенная Роуздейлом по-деловому, в духе «ты — мне, я — тебе», затея приобрела вид безобидных взаимных уступок, как при передаче собственности или пересмотре границ владений. Это, определенно, упрощало жизнь, позволяя рассматривать ее как вечную дипломатию, политические игры партий, в которых каждая уступка оплачивается эквивалентно: усталый разум Лили был очарован возможностью бегства от изменчивых этических оценок в пределы конкретных мер и весов.

Роуздейл, по мере того как она выслушивала его план, казалось, прочел в ее молчании не только постепенное согласие, но и опасно далеко идущее предвидение возможностей, им предложенных, ибо, поскольку она продолжала стоять перед ним, не говоря ни слова, он взорвался, быстро переведя разговор на себя:

— Видите, как все просто, не правда ли? Только… не стоит увлекаться слишком простыми идеями. Это не означает, что вам удастся начать с чистого листа. Теперь, как говорится, давайте называть вещи своими именами. Вы прекрасно знаете, что Берта и пальцем бы вас не тронула, не будь… э-э-э… скажем, некоторых вопросов, возникших ранее, — маленьких таких вопросиков. Полагаю, это неизбежно для красивой девушки, у которой прижимистая родня. Ну, впрочем, что случилось, то случилось, и Бертины инсинуации упали на уже взрыхленную почву. Видите, куда я клоню? Вы же не хотите, чтобы эти вопросики созрели снова. Одно дело — поставить Берту на место, но вам ведь хочется, чтобы она знала свой шесток? Вы можете довольно быстро ее напугать, но как держать ее на этом шестке? Надо показать ей, что вы обладаете такой же властью, как и она. Никакие письма на свете не могут сделать этого для вас в том положении, в котором вы находитесь сейчас, но, обретя мощный тыл, вы сделаете с ней, что пожелаете. Такова моя доля участия в бизнесе — вот что я вам предлагаю. Вы не сможете обделать это дельце без меня, и не надейтесь. Не пройдет и полгода, как вы вернетесь к старым бедам, если не хуже. Но вот он я, готовый завтра же избавить вас от них, только прикажите. Вы приказываете мне, мисс Лили? — прибавил он, внезапно придвинувшись совсем близко.

Эти слова и это движение, их сопровождавшее, сообща вывели мисс Барт из состояния гипнотической покорности, в котором она бесчувственно пребывала. К бредущему на ощупь разуму озарения приходят окольными путями, и сейчас оно пришло к ней через отвращение при мысли о том, что ее потенциальный сообщник предположил как нечто само собой разумеющееся, будто она ему не доверяет и, возможно, попытается обжулить при дележе добычи. Это проявление его сущности словно представило сделку в новом свете, и она поняла, что вся подлость той заключается в полном отсутствии риска.

Она отпрянула, воскликнув тоном, неожиданным и для нее самой:

— Вы ошибаетесь, ошибаетесь — и сильно — и в фактах, и в выводах!

Роуздейл на миг остолбенел, озадаченный тем, что она стремительно ринулась в направлении, совершенно отличном от того, куда, как он думал, она позволила себя вести.

— Черт возьми, что это значит? Я-то думал, мы понимаем друг друга! — воскликнул он.

— Ах, теперь-то мы понимаем, — пробормотала она, и он ответил на это неожиданной вспышкой ярости:

— Я знаю, все потому, что эти письма к нему, не так ли? Но будь я проклят, если увижу, какую благодарность от него вы за это получите.

Глава 8

Осенние дни клонились к зиме. В который раз мир праздности курсировал между городом и пригородом, а по-прежнему безлюдная в выходные Пятая авеню с понедельника по пятницу являла взору все более широкий поток карет, устремленный к постепенно оживающим парадным подъездам.

Около двух недель назад Конное шоу вызвало кратковременное подобие возвращения к жизни, в театрах и ресторанах человеческие особи демонстрировали то же отменное качество шага и высокую племенную ценность, которые ежедневно созерцали на арене. В мире Лили и само Конное шоу, и публика, которую оно привлекало, якобы презирались избранными, но, подобно феодалу, покидающему замок, чтобы сплясать на лугу со своими вассалами, высший свет негласно и будто ненароком все же снисходил до подобных зрелищ. Миссис Гормер, среди прочих, не устояла против соблазна и воспользовалась случаем, чтобы показать и себя, и своих лошадей, поэтому Лили представилась возможность несколько раз появиться рядом с подругой в самой роскошной ложе манежа. Однако эта затянувшаяся видимость близости еще более уверила ее в том, что отношения между ней и Матти дали трещину, и постепенно проявлялась новая разборчивость, некий общественный стандарт, начавший выкристаллизовываться из хаотического мировоззрения миссис Гормер. И Лили знала, что именно она неминуемо станет первой жертвой этих новых идеалов. Как только Гормеры обосновались в городе, поток светской жизни подхватил Матти, и она все более отдалялась от Лили. Словом, Лили не удалось стать незаменимой, или, скорее всего, ее попытки были сведены к нулю влиянием более сильным, нежели она могла предложить. Этой влиятельной силой, по зрелом размышлении, была всего лишь власть денег: социальный кредит Берты Дорсет основывался на непоколебимом банковском счете.

Лили понимала, что Роуздейл не преувеличивал ни тяжести ее положения, ни значительности предложенной им поддержки: если ее материальные ресурсы сравняются с Бертиными, ее непревзойденные данные позволят ей легко одержать верх над противницей. Понимание того, что означала бы его поддержка и что Лили потеряла, ее отвергнув, пришло к ней со всей ясностью с первыми неделями зимы. До сих пор она поддерживала видимость движения в стороне от главного течения светской жизни. Но теперь, вернувшись в город, Лили сосредоточенно пыталась найти себе занятие, и невозможность просто и естественно вернуться к старым привычкам означала для нее, что она несомненно и полностью оказалась исключенной из прежней жизни. Стоит только не поучаствовать в сезонных развлечениях света, и ты оказываешься отброшенной в социальное небытие. Лили, при всех своих бесплодных мечтаниях, никогда всерьез не допускала мысли о том, чтобы вращаться вокруг иного центра: легко отринуть существующий мир, но до чего же трудно найти иной, настолько же пригодный для жизни. Ирония никогда не покидала Лили, и она посмеивалась над собой, замечая, какую преувеличенную важность приобрели для нее вдруг самые утомительные и незначительные детали ее прошлой жизни. Именно теперь, лишенная их помимо воли, Лили находила некий шарм в их обыденности и монотонности: оставлять визитные карточки, писать записки, вынужденно общаться с теми, кто слишком нуден или слишком стар, с улыбкой выносить скучные обеды — ах, с каким наслаждением теперь она заполнила бы всем этим свои бессодержательные дни! Конечно, она и сейчас оставляла множество визиток, Лили блюла себя перед лицом всего мира с неунывающим и храбрым постоянством. Она не испытывала, подобно иным жертвам всеобщей обструкции, здорового презрения к обществу. Общество не отвернулось от нее, оно просто ее не замечало, оно проплывало мимо, невнимательное и увлеченное своими делами, заставляя ее смирить гордыню и признать, что она всего лишь его порождение, всецело зависящее от его благосклонности.

Лили отвергла предложение Роуздейла с таким решительным презрением, которого и сама от себя не ожидала: оказывается, она все еще не утратила способности к внезапным вспышкам высокого негодования. Но для долгого пребывания на нравственных высотах ей не хватало дыхания, Лили была не способна последовательно развивать силу духа. Чего она действительно жаждала, так это ситуаций, в которых благородство давалось бы без усилий и не требовало бы никаких жертв. До сей поры ее прерывистые импульсы сопротивления были направлены лишь на то, чтобы поддерживать ее уважение к себе. Оступившись, она снова обретала точку опоры, только впоследствии осознав, что всякий раз восстанавливает равновесие на более низком уровне. Лили отринула предложение Роуздейла без напряженных раздумий, все ее существо воспротивилось ему. Лили пока не сознавала, что, просто слушая его, она приучала себя к сосуществованию с идеями, которые ранее были для нее неприемлемы.