В доме веселья - Эдит Уортон

— Мисс Барт! Вы подадите мне руку, ведь правда? Я надеялся вас встретить… если бы посмел, я бы вам написал.

Волосы его были спутаны, усы растрепаны, а на лице появилось загнанное выражение, как будто он участвовал в бесконечном соревновании, бегая наперегонки со своими мыслями.

Его поведение извлекло из Лили сострадательное приветствие, но он наступал, воодушевленный ее тоном.

— Я хочу извиниться, простите меня за ту жалкую роль, которую я сыграл…

Она прервала его быстрым жестом.

— Давайте не будем об этом, мне было вас очень жаль, — сказала она чуть пренебрежительно и немедленно отметила, что Дорсет почувствовал интонацию.

Он вспыхнул до ввалившихся глаз, густо побагровел, и она пожалела, что так сильно ударила.

— Вы вправе, но ведь вы не знаете… дайте мне объяснить. Меня обманули, отвратительно причем.

— Тогда тем более мне вас жалко. — Она перебила его без малейшей иронии. — Но вы обязаны понимать, что я совсем не тот человек, с которым это обсуждается.

Он удивился непритворно:

— Почему не тот? Разве вы не единственный человек, с которым я обязан объясниться?

— Мне не нужны объяснения, все и так совершенно ясно.

— А… — пробормотал он, снова повесив голову, и мазнул нерешительной рукой по веткам кустарника у аллеи.

Но когда Лили попыталась пройти мимо, он кинулся к ней с новыми силами:

— Мисс Барт, ради бога, не покидайте меня! Мы же были добрыми друзьями… вы всегда были добры ко мне, вы даже не представляете, как я нуждаюсь в друге!

Жалкое бессилие этих слов чуть приподняло грудь Лили, она вздохнула. Ей тоже необходимы друзья — она испробовала боль одиночества, и ее возмущение жестокостью Берты Дорсет смягчило сердце в сострадании к бедняге, который был, в конце концов, главной жертвой Берты.

— Я хотела бы так же и оставаться доброй, против вас я ничего не имею, — сказала она. — Но вы должны понимать, что после того, что произошло, мы не можем оставаться друзьями, и мы не можем видеться.

— Ах, как вы добры, как милосердны… вы такая всегда! — Он не сводил с нее жалобных глаз. — Но почему мы не можем быть друзьями? Почему? Я ведь раскаялся, я прах и тлен. Невыносимо же знать, что вы осудили меня за ложь, предательство друзей! Я был наказан уже достаточно тогда… неужели я не заслуживаю передышки?

— Полагаю, вы нашли полное отдохновение в примирении, осуществленном за мой счет, — не сдержавшись, отпарировала Лили, но он прервал с мольбой:

— Не надо так. Это и было худшее мое наказание. Боже мой, что я мог сделать — разве я не был бессилен? Вас избрали жертвой! И что бы я ни сказал, все было бы вам во вред…

— Я ведь сказала, что не виню вас, и прошу об одном: поймите, после того, как Берта использовала меня… после того, что она сделала, мы не можем встречаться.

Он стоял перед ней во всей своей упорной слабости.

— Так ли… так ли необходимо?.. Но, может, в определенных обстоятельствах?.. — Он запнулся, рассек ветви кустарника еще энергичнее и снова начал: — Послушайте, мисс Барт, хоть минутку. Если мы не встретимся снова, то хоть сейчас выслушайте меня. Вы говорите, что мы не можем быть друзьями после… после того, что случилось. Но хоть могу я воззвать к жалости? Могу ли я вас растрогать, если заставлю подумать обо мне как об узнике, узнике, которому одна вы можете даровать свободу?

Лили немедленно зарделась невидимым румянцем: возможно ли, что происходящее оправдывало намеки Керри Фишер?

— Я не понимаю, чем могу вам помочь, — пробормотала она, чуть отступая от все возрастающего волнения в его взоре.

Тон Дорсета смягчился — ее слова часто действовали на него так в его самые бурные моменты. Упрямые черты лица его разгладились, и он сказал с внезапной обреченностью:

— Вы поймете, если будете милостивы, как раньше, и Небо знает, как я в этом нуждаюсь!

Она помолчала, растроганная напоминанием о своем влиянии на него. Ее чувства были смягчены страданиями, и это неожиданное зрелище пустой и сломанной жизни укротило ее презрение к его слабости.

— Мне очень вас жаль, я бы охотно помогла вам, но у вас же есть другие друзья, другие советчики.

— У меня никогда не было такого друга, как вы, — просто ответил он. — А кроме того, разве вы не видите… вы единственный человек, — его голос упал до шепота, — единственный человек, который понимает.

Снова она ощутила, как невидимый румянец сменился бледностью, снова учащенное биение сердца отозвалось на то, что сейчас случится.

Он взглянул ей в глаза умоляюще:

— Вы видите, не так ли? Вы понимаете? Я в отчаянии. Я дошел до предела, до самого последнего. Я хочу быть свободным, и вы можете освободить меня. Я знаю, что вы можете. Вы же не хотите видеть меня связанным по рукам и ногам, в мучениях? Желать мне такого возмездия? Вы были всегда добры… ваши глаза и теперь полны добротой, вы говорите, что жалеете меня. Ладно, это ваше дело, показать жалость или нет, и бог знает, нет ничего, что могло бы поколебать вас. Вы понимаете, конечно, ничто не выйдет наружу — ни звук, ни слово, намекающее на вас. Никогда я ничем не выдам… и вы знаете это. Все, что мне нужно, чтобы вы сказали определенно: «Мне известно то-то, то-то и то-то», — и все раздоры закончатся, и путь откроется, и вся эта отвратительная история забудется в один миг.

Он говорил, тяжело дыша, как запыхавшийся бегун, слова перемежались паузами изнеможения, и в этих паузах она уловила, словно в изворотливых разрывах тумана, великолепные перспективы мира и спокойствия. Ибо за бессвязными жалобами несомненно проглядывали определенные намерения, и она могла бы заполнить пробелы без помощи намеков миссис Фишер. Перед ней стоял человек, обратившийся к ней в безмерном одиночестве и унижении: воспользуйся она моментом — и он будет принадлежать ей со всем отчаянием поруганной веры. В ее руках сейчас сосредоточилась власть — во всей полноте, о которой он даже отдаленно не догадывался. Возмездие и восстановление доброго имени могло быть достигнуто одним мановением руки, и было что-то ослепительное в представившейся возможности.

Она стояла молча, отвернувшись от него, глядя на по-осеннему пустынную аллею. И вдруг страх овладел ею — страх за себя, страх перед ужасной силой искушения. Все ее прошлые слабости представились ей назойливыми сообщниками, влекущими ее на путь, давно исхоженный. Лили быстро повернулась и протянула руку Дорсету:

— Всего хорошего… я сожалею… но ничего не могу поделать.

— Ничего? Ах, не говорите так! — вскричал он. — Воистину, вы бросаете меня, как и другие, вы — единственное существо, которое могло бы спасти меня!

— Прощайте, прощайте, — повторила она поспешно и, уходя, услышала, как он кричит в последней мольбе:

— По крайней мере, вы позволите мне увидеть вас еще раз?

Лили, оказавшись во владениях Гормеров, заспешила через лужайку к недостроенному дому, полагая, что хозяйка озадачена ее отсутствием, и, вероятно, не безропотно, ибо, как и многие непунктуальные люди, миссис Гормер не любила, когда ее заставляли ждать.

Дойдя до аллеи, ведущей к дому, Лили увидела, как внушительный фаэтон с парой гнедых, высоко поднимающих ноги, исчезает за кустами у ворот, а на пороге стоит миссис Гормер с широким лицом, светящимся только что пережитым удовольствием. При виде Лили свечение окрасилось чуть смущенным румянцем, и миссис Гормер легкомысленно засмеялась.

— Вы заметили мою гостью? — спросила она. — Ой, я думала, что вы возвращались по главной аллее. Это была миссис Джордж Дорсет, она сказала, что заскочила на минутку, по-соседски.

Лили встретила это заявление с обычным хладнокровием, хотя, знакомая с идиосинкразиями Берты, вряд ли отнесла бы к их числу добрососедский инстинкт, и миссис Гормер, с облегчением заметив, что Лили не удивилась, сообщила уже с непритязательным смехом:

— Конечно, на самом деле она явилась из любопытства. Мне пришлось водить ее по всему дому. Но она была само радушие — никаких претензий, вы же понимаете меня, и так хорошо воспитана: я вполне могу понять, почему все находят ее такой привлекательной.

Это удивительное событие, слишком уж подозрительно наложившееся на встречу с Дорсетом, чтобы рассматривать его как случайное, немедленно зародило в душе Лили смутное предчувствие. Добрососедство не входило в привычки Берты, еще менее ей было свойственно заигрывать с кем-либо, не входящим в непосредственный круг ее общения. Она всегда и последовательно игнорировала искателей ее общества из чуждого ей мира или же признавала отдельные личности, но только если ей это было выгодно, и сама капризная природа ее снисходительности, насколько Лили была осведомлена, придавала ей особую ценность в глазах лиц, которых она отличала. Лили видела это и сейчас в нескрываемом самодовольстве миссис Гормер, и в счастливой неуместности, с которой на следующий день, да и потом, она цитировала мнения Берты и размышляла о происхождении ее платья. Все тайные амбиции, которые природной праздностью миссис Гормер и ее окружения хранились под спудом, теперь проросли, осиянные дружеской инициативой Берты, независимо от мотивов, на то ее подвигнувших. Лили понимала, что, если продолжение последует, оно, скорее всего, повлияет на ее собственное будущее самым пагубным образом.