Соблазненная роза - Патриция Филлипс

Когда окончательно рассвело, Розамунда повернулась взглянуть на спящего еще Генри: каким молодым и спокойным было сейчас его лицо. Он только-только оправился от раны, полученной в Уэйкфилдской битве, она заживала долго, потому что повязку с целебной мазью сдвинули своими тумаками подчиненные Стивена. Она так тогда переволновалась, а Генри ее высмеивал, твердил, что нечего поднимать шум по поводу всякой царапины, однако она видела, что ему очень даже нравится ее тревога. Розамунда, наклонившись, тихо тронула губами повязку, которую он все еще носил по ее настоянию, и в следующий миг се уже крепко прижимали к груди. Этот хитрец только притворялся, что спит.

— Проснулся? Тогда вставай, обманщик. Уже день на дворе.

Генри легонько ее отстранил, чтобы поцеловать в губы и погладить соблазнительные полукружья грудей.

— Если б можно было провести с тобой в постели целый день. А старый Джон Терлстонский посидел бы еще недельку в своей башне, не вылезал.

Розамунда втайне возликовала… но через секунду он со вздохом выпустил ее из объятий.

— Долг превыше всего. Но обещаю — вечером я твой.

— Погода сырая, и наверняка дорогу развезло, — сказала она.

Действительно, снег лег на землю всего несколько дней назад, а тропки у вересковых пустошей долго не твердеют.

— Да нет, вспомни, вчера мы там ездили — дорога уже достаточно хороша.

Она разочарованно кивнула, зная, что он прав. Он договорился встретиться со своими соратниками сразу, как кончится бездорожье. Значит, он должен ехать. Ночью они почти не спали, предаваясь любви, — хотели насытиться друг другом перед разлукой. Розамунда утаила от Генри, что Стивен — ее давний знакомец. Пусть и дальше думает, что тот украл ее только ради золота. Розамунду мучила совесть, но, расскажи она про Стивена, откроется и все остальное, все, что она, грешница, вынуждена была скрывать. И не только потому, что боялась нарушить обещание, данное ору Исмею. Просто она еще не настолько утвердилась в новой для нее роли хозяйки замка, чтобы пойти на риск.

Уткнувшись липом в мужнину шею, Розамунда стала гладить его плечи, потом ее пальцы пробежались по завиткам на смуглой груди, потом, чуть помедлив, соскользнули по плоскому животу к чреслам и обхватили его тайную плоть. Она вспомнила, с каким упоением он ее ласкал этой ночью, как старался ей угодить, и задрожала от неги. И тут же, словно по волшебству, ожил жезл наслаждения, зажатый в ее пальцах.

Генри отвел ее руку в сторону:

— Ты умеешь доставить мне удовольствие, но — не сейчас. И прекрати специально меня дразнить, плутовка, ты ведь знаешь, меня призывают дела.

Розамунда похихикала над его нарочитой строгостью и милостиво позволила ему вылезти из кровати, сама же мигом перекатилась в теплую ямку, оставленную на перине его телом. Она смотрела, как он идет к очагу — стройный, мускулистый, — чтобы взять с пола свой роскошный халат, который он вчера в нетерпении отшвырнул, овладев ею прямо на скамье, стоявшей у огня. Блики пламени золотили его кожу — теперь перед ней была совершенная золотая статуя. Розамунда вспыхнула, обуреваемая жаждой снова слиться с ним воедино.

«Никогда, никогда я не перестану обожать своего Генри», — счастливо вздыхая, сказала она себе.

Потом пришел Джем — одеть и побрить своего господина. Розамунда наблюдала за этим ритуалом. Ей казалось, что она в театре и смотрит какую-то очень фривольную пьесу. Нагота Генри вызывала в ее памяти и восхитительные ночные сценки. Он тоже то и дело на нее поглядывал, многозначительно ей подмигивая и томно улыбаясь. Этот безмолвный разговор сладко бередил ее сердце, раскрывавшееся все шире и шире навстречу его любви.

А потом наступила неизбежная минута расставания — Розамунда стиснула его крепко-крепко, боясь выпустить. Всякий раз, когда он покидал стены замка, она сходила с ума и молила небеса: только бы вернулся…

— До вечера, любимая, обещаю, что мы поужинаем вдвоем, ну а потом…

— Потом привлекает меня больше всего, — пошутила она, стараясь скрыть от него свою тревогу. — С Богом, возвращайся скорее.

Через несколько часов после его отъезда Розамунде доложили, что к ней гости. Она как раз вышивала, сидя наверху в светлых покоях Генри. У ног ее развалился верный Димплз, он тут же поднял уши и угрожающе зарычал на управляющего. Розамунда прикрикнула на пса, хотя в душе вполне разделяла его нелюбовь к этому человеку. Тургуд на прошлой неделе занемог и слег в постель, и теперь всем временно заправлял Хоук.

— Прикажете проводить гостей сюда, леди Розамунда? — вкрадчивым голоском спросил он.

Розамунда кивнула, озадаченная странным выражением, написанным на плутоватом лице Хоука. В его преданности она сильно сомневалась: очень уж он расчетлив и лжив. Он доложил, что некая знатная леди и ее дети пришли выразить ей свое почтение. Розамунда подумала, что это жена какого-нибудь их соседа, хотя и подивилась ее смелости — путешествовать в зимнюю пору одной, без мужа… Впрочем, муж ее тоже, наверное, умчался вместе с Генри.

Розамунда мельком посмотрелась в зеркало, нервным движением одернув расшитый розовый лиф, надетый поверх белого шерстяного платья, волосы были просто заплетены и прикрыты легкой вуалью, поверх которой была повязана тугая лента. Не слишком роскошно, но вполне пристойно. Для свидания с женой среднего дворянина совсем даже неплохо. Розамунда распорядилась, чтобы печенье и вино подали сюда, наверх, где всегда так приветливо потрескивал в очаге огонь. Здесь было куда уютнее, чем в огромной, дымной зале с шумливыми солдатами и надоедливыми голубями, гнездящимися на балках.

Гости никак не шли, и Розамунда снова принялась за вышивание, удивленная чрезмерной медлительностью визитеров. Но вот на лестнице раздались детские голоса.

Двое ребятишек, в нарядных, отделанных мехом накидках, появились у порога, терпеливо дожидаясь, когда поднимется их мать. Розамунда подбадривающе улыбнулась и протянула им навстречу руки, приглашая войти. Они, потупившись от смущения, поприветствовали ее, позволив ей расцеловать свои румяные щечки. Розамунда провела их к огню. Димплз тут же с готовностью разлегся на спине и принялся вилять хвостом, который гулко ударялся об пол, — пес был страшно рад такой компании. Дети захлопали в ладоши, весело хохоча над потешным псом.

В комнату вошла служанка и принялась раздевать детишек. Розамунда подняла глаза и увидела, что в дверном проеме стоит их мать и очень пристально ее разглядывает. Внешность женщины была до того яркой, что Розамунда лишилась на миг дара речи. Гостья была высокого роста, из-под лилового капюшона выбивались пряди ярко-рыжих кудрей. Красивое, с тонкими чертами лицо было скорее неприятным из-за холодного расчетливого выражения. Отослав служанку, женщина очень грациозно вплыла в комнату — Розамунде почему-то стало не по себе.