Родник Олафа - Олег Николаевич Ермаков

орлами. Они снова в высях играли.

Часть четвертая

Забобона

1

И чудо свершилось. О нем и запел старый уже Ермила Луч с Ельши, запел и заиграл, перебирая напряженные струны своих гуслей шишкастыми пальцами, искореженными временем, но все такими же быстрыми, неуловимыми, как птицы или рыбки: птицы – зимородки, а рыбки – уклейки, запел и заиграл на пиру. И бояре смольняне, а с ними и гости в пестрых кафтанах, в высоких шапках, с бородами, и разодетые боярышни в изукрашенных убрусах, со множеством серебряных и златых колец у щек, в жемчужных киках умолкали и обращали свои взоры на сухого загорелого старика с длинной волнистой бородой, распадающейся надвое, с большим изрытым, словно древоточцами, носом. И сам Ростислав Мстиславич, с серебряной бородкой, чуть осунувшийся, но все еще с решительным прямым взглядом серых глаз, в собольей шапке, в светлом кафтане, расшитом серебряными узорами, сидевший во главе длинного стола, смолк и устремил внимательный взгляд на Ермилу, привезенного на пир из далекого Лучина-городка ради прибытия из Киева великого князя, – а им и бысть уже Ростислав Мстиславич.

Он пел:

Голова бела, борода сида.По белым грудям ростилаитси.Как те травы вкруг Ельши-озера, в кои не проплысть,не попасть.Ай, только певцу те воды под стать.Ему озеро раскрывается.Ай, да лодочку со певцомЗабирает в рукав и выпрастываетДа в крины те белыя.В лебединую стаю отай.И ловитва та зачинается.В струны гуселек яровчатых лебедей споймать,Почерпнуть духа дивного да озерного.Птицы видели, птицы слышали.И не аз пею, а лебёдушки.О колодезе,Что лежит отай во глуби лесной.Во глуби леса темного, мхами крытого.Тот родник-студенец хладно чисто бьет,Струи светлые, говорливые.И с того студенцаНа всю Русь бегут реки долгия,Реки долгия, вельми сильные.А одна река – Днепр река.Ай да мощная и великая,В Киев солнечный все бежит,Да несет ладьи со мехами, воском, хлебушком.И до моря самого до Русского,В Константинов град, тот великий Цареград.А ина река на восток идет,Катит волны шелковистыяК морю тому Хвалынскому.То Итиль-река, Волга красная, многорыбная.Волга птиц полна, Волга песенна.А Двина на закат течет, в сторону фряжскую,Да скрозь сосенки все янтарные,Дубравушки птичьи, звериные.На верху тех рек и стоит Смоленск.Ай же ты, Ростислав-князь да стольнё-киевский!И Смоленск твой град колоколенный да исхытренный.

Ермила Луч уста свои замыкает да наигрывает, гонит волны времени на честной пир, в очи пирующих:

И по рекам тем города стоят,Как Смоленск – христианские.Но задумали те поганыеПереклюкать[308] мир,Веру светлую всю известь.Да пойти на родник той, что с-под бел-горюч камняТремя струями по земле бежит.И навесть на него заклятье свое поганское.Наведем на него заговоры, пустим клочья шерстида звериныя,Плюнем травами на три стороны.И тогда вера та хрестьянская вся переменится.Переменится да и вспять пойдет, во Киев-град и подалее,К грекам тем со крестами да кадилами.И задумали тое два балия, дед Мухояр Улей, русалец,Да великой волхв Хорт Арефа, оборотень с горАрефинских.А с собою взяли отрока, отрока хрестьянского,Спиридона того Вержавского,Отрока с речью-то запечатанной.Чтоб егда тот родник сыщется,Да отрока уста и отверзнутся,Отверзнуть и жилы его молодеческия,Жертвой в три горячие струи пусть бегут.И то будет жертва поганская.На восход, на закат, да на полдень.И пошли они да вверх по Днепру.А и мы да пойдем в терему-то княжеском,Аки в ладье велией!

И слушатели глядели друг на друга и на Ермилу Луча, качали головами. А голос гусляра все креп. И в своей песни сказывал старик все вспять.

Как вверх по Двине да поднимались две ладьи да княжеские, да вел их в Лучин-городок за мехами, рыбой, воском, медом тиун Олфим. И не в сам Лучин-городок, а лишь до устья речки Мёжи. Там, при сосновом бору, на островке, и пожидал их посадник Лучина Иван Войтишич, что пришел сюда на ладье с данью по речке Ельше, а потом по Мёже. То бысть ревун, то бишь хмурень, вересень, зоревик[309]. И уж дерева желтели и краснели своими шубами боярскими, лисьими да бобровыми. И по рекам тем плыла дирхемами листва, как будто гость из дальних стран щедро за все платил, горстями сыпал: за ясный чистый воздух, за аромат вина из дубрав, за живое злато боров и вод, когда их озаряет солнце.

Ай же ты, Ростислав-князь да стольнё-киевской.Земле смольнянской метания[310] творити!И в та поры вниз по Двине да шли хоробрые варяги.Да под парусом-то цветным.Лезвию не пройти.Мужи все дебелые.А вождя зовут Сньольв,Очи хладные, аки фьорды синие.Ай же ты, Сньольв да богатырь свейский!Твою землю скальд Скари поетНа привалах у костров он кликает, яко чайка,Будто с высоты зрит брега родины,Утесы и леса, вершины, водопады,Пастбища с оленями,Пляшущих на хвостах супротив течения красных рыб,Зоревые зимние знамена радужных небес,Фонтаны рыбы-кита в лазоревом море.Поет тот скальд и долгие дороги рек по всем землям.Несть под луной и солнцем морехода отважнее варяга.Что с рождения убаюкан морской волной.Вспоен духом бури.Несть под луной и солнцем лепше воя.В колыбели у коего игрушка – деревянный меч.А меч да харалужный[311] рассек просторы и боры,Кольчуги и щиты, стены и башни до ЦарьградаИ подалее.То варяг играет, ровно дитя.Войною он забавляетсяИ дитятей тех рады взять цари всяких стран…

И оттого, что гусляр пел вспять, как будто отчаливая из своего Лучина вместе с наместником Иваном Войтишичем, встречая варягов мертвого Сньольва и продвигаясь дальше вверх по Двине, до озера великого, откуда та река и вытекает и где хоробрые те вои севера бились с половцами, вероломно на них напавшими, дух у слушателей захватывало, будто были они свидетелями настоящего волшебства: река времени текла вспять по велению исхытренного гусляра.

А навстречу той игре гусельной лодочка-однодеревка все шла и шла да вверх по Днепру, огибая лес тот великий Оковский с другой стороны, и гребли против течения дед Мухояр Улей и мальчик Спиридон Сычонок.

2

Они держались то берега ошую[312], то берега одесную[313]. Как течение начинало напирать на берег после поворота, однодеревка пересекала Днепр и жалась к другому берегу, где течение было слабее. Но и так-то напор воды в Днепре невелик, Днепр – река неспешная. Но мальчик удивлялся все же силе и упорству деда. Руки-то у деда были крепкие, железные, плечи еще круглые, не спавшие под тяготой старости. Да главное – был он одержим. Так и вперялся своим взором из-под нависающих век и лохматых бровей в макушки деревьев вдали над рекою, будто там уж и есть заветный родник. Но песчаная коса сменялась другой песчаной косой, песчаный лоб с ивами – другим лбом, за высоким лесным берегом вставал другой берег с ратью елей, русло туманилось, наступала короткая ночь, полная шорохов и шагов, вскриков птиц, плесканья рыбьего, и утро рдело солнечным глазом – Хорсом, как