Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

скоро и в челюсть въеду, погоди! Загребал ручищами, блокировал, уклонялся и шел вперед, ныряя под руки, по бокам, по ребрам клешнями. Он делался все более и более настырным, вот уже в атаке буйвол, толкается, бодается, уходит от бокового, превращаясь в краба, снизу: тра-та-та!.. Длинный отступает, отпрыгивает. Ага, вот и боковой слева приехал Шпале. У всех перехватило дыхание… выдохнули, ох! Шпала не упал, отскочил, два шага, фыркнул, облизнулся, повел стеклянными глазами и наудачу боковой слева!.. справа!.. На, старый чорт!.. получи!.. Бородач вошел в клинч, не дал Шпале взять размах, удары вяло входили в него. Шпала повис на противнике, нащупывая щель между руками. Тот поймал руку и как-то умудрился оплести ее, долго держал, затягивая Шпалу к земле. Долго толкались. Шпала не мог высвободиться. Ноги его подгибались. Устал длинный, устал… Бил и коленом, и локтем бил, все вяло и без толку, зато старик в клинче выгадал, попал в корпус, извернулся съездить Шпале по уху открытой перчаткой – не страшно, но неприятно. Опять пошел коленом Шпала, но литовец выскочил из клинча и всадил слева боковой, справа еще один!.. Шпала отскочил, как ошпаренный, перекошенный, в лице паника, ноги неуверенные… Поплыл, Шпалик, поплыл!.. Ей-ей, сейчас грохнется!.. Нет, стоит… Мать его! Сколько же в нем дури! Смотри-ка, стоит и пытается прямой ногой старика отбросить. Только теперь это не нога каратеки, а обычная корявая нога уличного пьяницы, который едва стоит и еще зачем-то ногой дрыгает… Что ж ты делаешь?.. Сейчас приедешь… Поднялась нога слишком медленно и слишком оборонительно. Старый черт ее крюком отвел и, основательно вкладывая свой вес, въехал Шпале в бок локтем – словно не локтем бил, а приклад всаживал. Рявкнул напоследок. Бил насмерть! Ох-хо-хо! Вот это удар!!! Тут Шпала и рухнул, скривился, свернулся сморчком. Ой, жалкое зрелище… А старик ходил над ним, громко сопел и перчатками тяжело шлепал, приговаривая: «А как красиво упал! А как красиво лег! Ах, какой молодой сильный, а как красиво лежит на земле сырой, боец молодой! Ты лежи, брат, лежи! Лучше не вставай, а то вырублю на хуй, неделю лежать будешь». И улыбался добродушной, но грозной улыбкой. Шпала не встал, он сел, долго сидел, за бок держась… Потом были кадры, как они пили, костры разводили, мирились, перебирали истории, пели… все это уже было не важно, я не стал смотреть, я был в сильном волнении от боя. Я был на седьмом небе от счастья.

Я раз десять пересмотрел эту схватку. Эркки все ходил вокруг меня кругами, спрашивал в волнении:

– Ну что? Ну как?

Я сказал, что это гениальный материал.

– Ха-ха-ха! – смеялся он. – Какой подарочек они нам сделали! Вот с этого и начнем, а?

Я так воодушевился этими кадрами, что мы снова взялись за фильм. Два дня сидели и перебирали его файлы, сливали с телефонов и видеокамер, перебрали готовое, но, когда Эркки достал несколько жестких дисков, я упал духом – это неподъемная груда руды, которую мы вдвоем никогда не осилим. Я пообещал ему найти продюсера и студию – настоящих профессионалов! И ушел шататься по городу, обегал и обзвонил всех, кого знал. Кто-то находился на лечении, один хороший режиссер собирался уехать – «в стране бардак», некоторые были в расстройстве и не могли даже за свое взяться, а другие не хотели погружаться в любительское, на ходу снятое кино (то есть хлам), как только они слышали, что человек снял кучу эпизодов на телефон и на камеру (без штатива), и теперь нужен кто-то, кто сделает из этих эпизодов фильм, у них начинали дергаться веки; и я их не осуждаю…

VIII.

Лабиринт

Я закрыл Инструментальную, сбегал, сдал ключи – я спешил уехать с другими на микроавтобусе. Набилось восемь человек, я хотел влезть девятым, – раньше вмещались и вдесятером, – Коротышка готов был подвинуться, но Шарпантюк рявкнул: мест больше нет!.. И я поплелся в Holy Gorby. Да пошли вы!.. Пережду. Через часок будет регулярный автобус… всегда пустой и огромный, медленный, зато никто не курит внутри…

Похолодало. Я шел в маслянистых сумерках, безжалостно наступая в лужи. Накрапывало. Где-то включалась рация. Кто-то кого-то неутомимо вызывал. Лампочки на крючьях светили тускло. Только Holy Gorby блистал, как ковбойский салун. Улыбался портрет Ильича. Голос в рации вызывал. Восковой Горбачев встречал у дверей. На каждой ступеньке горели большие свечи. В отдалении включилась пила. Надир заработал. Освещенные желтой лампой, на крыльце административного здания курили Тёпин и Шпала. Недовольные желтые физиономии.

– То ничего-ничего, то две сразу…

– Надо было кончать их вчера…

– Так чинили «заморыша»…

– Надир и без машинки забивает…

– Ну, больше не будем откладывать…

Они помолчали. Я уже почти прошел, как Шпала осклабился, вздохнул и вдруг сказал:

– Ну, зато в коровнике просторней стало…

Карлик подобострастно засмеялся.

Ну и шутки у них… На меня не обратили внимания.

Затарахтел мотоцикл. Тронулся. Сделал зигзаг. Остановился возле BMW с открытым багажником. Ребята загружали «советское пиво». Знакомые рожи. Стрелкú, фанаты. Постоянные клиенты. Мотоциклист что-то им сказал, газанул, поехал. Вдруг с рычанием вскинулся и проехал немного на дыбах. Куртка с большой зеленой буквой «т» на спине, белая полоса на шлеме. Девушки в восторге, они делают селфи возле восковой фигуры последнего генсека, вспышки, смех, новые вспышки, на фоне плаката «СЛАВА КПСС», впервые здесь, они фотографируют граффити, вырезки из газет на стенах бара. Симпатичные… но слишком молодые. Лет двадцать пять. Я для таких уже невидимка, ничто.

Внутри полно народу, галдят, особенно отчетливо слышна украинская речь, рослые парубки басят и громко смеются, в углу кто-то кому-то придушенно грозит, у окошка что-то доказывают или обещают. Обычное оживление. Зомби только что вернулись из леса, помылись и считают синяки, они здорово разгорячены. Губа даже не переоделся, он сидит в драной куртке, весь в краске, рядом на столе маска, с маски стекают кровавые ручейки… на это обращают внимание, но прощают, она же легко смывается… Кто-то курит табак, кто-то тянет марихуану.

– Ну и денек сегодня, – тараторит Тобар за стойкой, – тебе как обычно, чай? Ага, и когда ты развяжешься?.. Шучу… А слыхал, какие у нас тут дела? – Его лихорадит, но он ловко одной рукой наполняет большую пивную кружку светлым пивом, а мне наливает кипяток и бросает в него пакетик «пиквика». – Что в поле-то произошло… а, слыхал, нет?

– Да говори уж, что там опять случилось…

– А вон Губа рассказывает, одного подстрелили, чуть не насмерть… не знаю, верить, не верить…

– Что? Да ладно! Насмерть, брешет…

– Не знаю, не видел, все говорят… Эй, Губа, кого там подстрелили?

– Да Кустаря уложили наповал, – отвечал тот, не поднимаясь, кричал, заплетаясь и срываясь, нервный, заика, совсем дерганый, трое беззубых сквоттеров глотали каждое его слово. – Своими глазами