Валериан Куйбышев. «Буду отстаивать свою программу» - Андрей Иванович Колганов

и ЦКК 14–23 июля вопрос о деятельности оппозиции был поставлен значительно шире. Не ограничиваясь собственно делом Лашевича, по инициативе Сталина в проект резолюции участники пленума внесли указание на то, что нити фракционной деятельности тянутся к Зиновьеву, использующему с этой целью аппарат Коминтерна (председателем Исполкома которого он был на тот момент). Это решение было предопределено Сталиным, который 25 июня 1926 года в письме, адресованном «Молотову, Рыкову, Бухарину и другим друзьям», писал: «Не только Лашевича нужно вывести из ЦК, но и Зиновьева нужно вывести из Политбюро с предупреждением вывода его из ЦК, если не будет прекращена его работа по подготовке раскола»[367].

Вопрос о деле Лашевича, Беленького и других оппозиционеров, обвиняемых во фракционной деятельности, рассматривался на пленуме 21 июля по докладу Куйбышева. Он напомнил Зиновьеву и Каменеву об их позиции, которую они рьяно отстаивали в период борьбы с Троцким, категорически отвергая допущение каких-либо фракций и группировок в правящей партии. Нашлось, в чем обвинить и Зиновьева лично: председатель ЦКК поставил ему в вину то, что Зиновьев не отмежевался от поступка Лашевича и других фракционных действий, и назвал его «политически ответственным за эту фракционную борьбу»[368].

Зиновьев, однако, нашел, что ответить Куйбышеву, хотя этот ответ уже не мог изменить расстановку сил на пленуме. Он рассказал членам ЦК и ЦКК, что еще в 1924 году большинство Политбюро образовало собственную фракционную группу – «семерку», наряду с которой были организованы и фракционные совещания большинства ЦК. Эту фракционную группу иногда стеснительно именовали «руководящим коллективом», и она имела свою фракционную дисциплину и даже некую «конституцию».

Заявление Г.Е. Зиновьева в ЦК и ЦКК с рассказом о фракционной «семерке»

1926

[РГАСПИ. Ф. 82. Оп. 2. Д. 185. Л. 1–14]

Зиновьев изложил соответствующие факты и письменно (в Заявлении в ЦК и ЦКК), отметив, в частности: «…семерка была подотчетна только пленуму фракции, который собирался одновременно с пленумом ЦК. Все возникающие разногласия между членами семерки ни в коем случае не должны были переноситься на обсуждение партии, а должны были разрешаться или пленумом фракции, или же самой семеркой»[369]. Далее он сообщил: «В ней же предрешались также важнейшие постановления президиума ЦКК»[370].

В выступлении на пленуме Зиновьев рассказал также:

«Мы образовали фракцию, вполне организованную с начала 1924 г., сначала мало оформленную, а потом вполне оформленную. 17–19 августа 1924 г. состоялось совещание членов ЦК и ЦКК, которое окончательно оформило эту фракционную семерку», и далее: «Перед Пленумом ЦК собирался фракционный пленум, состоявший из перечисленного круга товарищей, который потом расширялся за счет некоторых других товарищей, далеко не всех. Не участвовали на фракционном пленуме не только т. Троцкий и его ближайшие единомышленники, но и целый ряд других членов и кандидатов ЦК и ЦКК. Эта фракционная семерка собиралась по вторникам, имела свою конституцию, согласно которой по требованию одного члена любой вопрос с порядка дня Политбюро снимался. Эта фракционная семерка составляла порядок дня Политбюро и предварительно его обсуждала»[371].

Это заявление никто из участников пленума оспорить не решился, кроме Л.М. Кагановича. Между ним и Зиновьевым состоялся примечательный диалог:

«ЗИНОВЬЕВ. Передо мной лежит целая папка официальных документов семерки всевозможного характера. Вот, например, последний касающийся спора о хлебофуражном балансе. Постановление семерки такое: “т. к. открытие и дискуссия, в особенности накануне пленума фракции, считается нежелательным, то семерка считает необходимым перенести вопрос на обсуждение фракции Пленума”. Вы видите, то была законченная организация: фракция Пленума и ее исполнительный орган – семерка, в которой участвовал председатель ЦКК т. Куйбышев.

КАГАНОВИЧ. Это вы сами написали.

ЗИНОВЬЕВ. Зачем сам писал. Здесь есть подписи членов Секретариата Ц.К. Товарищ Каганович, будьте поосторожнее насчет вздора, который вы говорите. Вот знаменитое дело Леонова, по которому мы снимали т. Залуцкого. Вот протокол фракционной комиссии, назначенной семеркой, подписанный т. Куйбышевым»[372].

Зиновьев имел все основания возмущаться тем, что председатель ЦКК, призванный блюсти партийную дисциплину и бороться со всякими проявлениями фракционности, обнаруживает рвение в этом вопросе только тогда, когда фракционность допускается меньшинством, а вот явно фракционное поведение большинства, к которому он сам принадлежит, рассматривается им как нечто само собой разумеющееся. Но никакого ответа от Куйбышева на эти претензии Зиновьева не последовало. По фактам возразить было нечего, а признавать правоту оппозиции по какому бы то ни было вопросу не хотелось. Другие же участники пленума открыто заявляли, что частные совещания сторонников большинства в руководящих органах партии с принятием обязательных решений – это никакая не фракционность, а нормальный порядок вещей, обусловленный необходимостью борьбы с оппозиционными выступлениями.

Однако и возмущение самого Зиновьева было по существу продиктовано не тем, что большинство Политбюро образовало особую фракцию («семерка», «руководящий коллектив»), поскольку он сам был инициатором ее создания, а тем, что часть «семерки» нарушила фракционную дисциплину, начав (в преддверии XIV съезда) открытую политическую кампанию против другой ее части. Зиновьев недоволен тем, что его и Каменева выдавили из этой фракции, а пока он оставался внутри этой группы, собственная фракционность его нисколько не смущала.

Перед пленумом 14–23 июля 1926 года окончательно оформилась «объединенная оппозиция», в которую, помимо группы Зиновьева и Каменева, вошли сторонники Троцкого. Обе группы, бывшие до этого решительными политическими противниками, объединились на почве противостояния большинству ЦК. Анализ документов этих групп показывает, что их разногласия с большинством по многим (не по всем!) социально-экономическим вопросам были либо второстепенными, либо надуманными. Политически же объединенная оппозиция выдвигала против большинства вполне обоснованное обвинение в свертывании внутрипартийной демократии.

Однако большинству партии позиция критиков линии ЦК не внушала симпатий. Многие партийцы, особенно из нового поколения, с трудом могли (если могли вообще) разобраться в существе разногласий, тем более что взгляды оппозиции им узнать было трудно – они получали информацию о них только в критическом, нередко искаженном пересказе представителей большинства. Даже те, кто полагал претензии оппозиции обоснованными, не слишком доверяли лидерам оппозиционных группировок, которые хватались за лозунги внутрипартийной демократии, сами по себе вполне правильные, только тогда, когда оставались в меньшинстве. Троцкий или Зиновьев были хорошо известны тем, что в своей практической политической работе демонстрировали образцы как раз бюрократического централизма. А бюрократические замашки Зиновьева, как и его готовность в 1923–1924 годах выдавливать Троцкого из руководства партии, заставили с сомнением отнестись к союзу с ним и целый ряд сторонников Троцкого.

Даже многие искренние сторонники оппозиции, убедившись уже на примере дискуссии 1923 года по «письму 46-ти», что у оппозиции нет