Эффект разорвавшейся бомбы - Карла Соренсен

стали короче. Скулы на лице стали немного более выражены, как будтоона недостаточно ела. Если она и увидела меня, если и обратила на меня внимание, то никак не подала виду.

Ни в ее прерывистом дыхании, ни в паузе в разговоре, который она вела, ни в ее взгляде в мою сторону.

На третьей неделе мы выиграли дома с отрывом в одно очко. Камеры нацелились на ее ложу, и я увидел, как ее поклонники в ряду напротив дают «пять». Я видел ее единственный раз в день игры. Она взяла перерыв в своей предматчевой прогулке по полю, и никто из нас не мог ее винить. Я бы сделал также.

Камеры направили в другую сторону, прежде чем я смог полностью разглядеть ее лицо, оценить, хорошо ли она выглядит. Выглядит ли счастливой.

Ни разу за три недели я не видел ее глаз, если только ее лицо не было повернуто в профиль.

С головой творились странные вещи, когда я ловил себя на том, что задаюсь вопросом, изменился ли цвет волос или мне это показалось?

Я увидел легкий изгиб ее прямого идеального носа. Увидел упрямый изгиб ее изящного подбородка. Изгиб улыбки, в разной степени, в зависимости от того, с кем она разговаривала. Это были вещи, которые я видел. Но не ее глаза. И я ненавидел то, что не мог посмотреть в них, чтобы узнать, о чем она думает. Что она чувствовала.

— Ты уверен, что не знаешь, где она живет, папочка? — спросила меня Фейт на третьей неделе. Стоя у живой изгороди, которая была выше ее, она выглядела такой грустной, что я чуть не солгал, чуть не сказал ей, что Элли скоро вернется, просто чтобы увидеть ее улыбку по этому поводу.

— Я думаю, она живет в доме, в котором выросла, турбо.

Фейт вздохнула и снова повернулась ко мне. Был вторник, наш выходной на игровой неделе. Я уже достаточно потренировался сегодня, так что остаток дня проведу с дочкой, прежде чем смотреть фильм, как только она ляжет спать.

— Было так весело видеть ее здесь в то утро, — сказала она между вращениями. Я слышала это двадцать два раза за последние три недели. — Она милая. И не обращается со мной как с ребенком.

То, что с тобой не обращались как с ребенком, было большой проблемой для шестилетнего ребенка. Моя первоначальная паника, когда мне сказали, что Элли вышла из моей комнаты во время утренних блинчиков, была недолгой, потому что, очевидно, она справилась с этим как чемпион.

Кроме того, я не мог по-настоящему злиться. В своем затуманенном сексом мозгу я совершенно забыл перепроверить у мамы, заедут ли они домой перед школой.

— И, — продолжала Фейт, как будто пыталась в чем-то убедить меня, — она очень понравилась бабушке.

Я также слышал это несколько раз от женщины, которая меня родила. Папа, как обычно, хранил стоическое молчание, позволяя маме высказать их общее мнение. Возможно, если бы я был женат сорок два года, поступил бы так же.

«У нее голова на плечах лучше, чем у большинства мужчин, которых я знаю», — вот точные слова, которые использовала моя мама, включая своего сына-идиота, который не может разглядеть, что находится прямо перед ним.

Это было то, чего она не понимала. Чего никто из них не смог бы понять, даже если бы я был способен им это объяснить. Моя жизнь всегда была управляемым хаосом.

У меня была дочь, которая упала на детской площадке и сломала руку, хотя я был в десяти футах от нее, наблюдая за каждым ее движением.

У меня была футбольная команда, которая ждала, что я буду руководить ею, видеть то, чего они не видели на поле, и предсказывать исходы, как будто перед нами шахматы, тщательно вырезанные фигуры, которые можно было передвигать по желанию.

Тренер, который угрожал мне смертью, если я когда-нибудь снова затею драку на поле.

Работа поглотила бы всю мою жизнь, если бы не Фейт, которая заставляла меня обращать внимание на некоторые вещи, по которым я обычно скучаю. Крошечные фиолетовые цветы, растущие вдоль восточной стены нашего дома, которые кто-то посадил. По ее словам, их посадили феи. Она получала то, что оставалось от меня после встреч, взвешиваний, заметок, планов игр и часов просмотра тренировочных фильмов, и все равно мне казалось, что я даю ей недостаточно.

Как я мог отложить еще что-то для другого человека?

Мне пришлось стиснуть зубы, когда я уставился на бассейн. Где она ждала меня. Впервые в жизни я испытал ту странную дихотомию, о которой так много слышал.

Две стороны одной медали.

Мир и огонь.

Жара и прохлада.

Элли дала мне и то, и другое, что казалось невозможным.

Я потер лоб, когда почувствовал, что мои мысли отдаляются от Фейт. Вот почему я не мог даже помыслить об этом. Как я вообще мог попытаться наладить нормальные отношения? Мне казалось, что держать Элли в аккуратной маленькой коробке времени не работает. Даже спустя всего несколько недель после этого она раздвинула границы, пока я не почувствовал себя бессильным против того, чего хотел от нее, чего хотел от своего времени с ней. Бессильный против желания проводить с ней больше времени.

Мой телефон зажужжал, и я увидел сообщение на экране блокировки.

Дайвон: Открой. Я у входной двери с едой.

Я покачал головой.

— Фейт, сбегай за мистером Дейвоном. Он здесь с едой.

Она взвизгнула и убежала, взметнув волну розовых оборок и длинных каштановых волос. Когда он вышел из-за угла дома, она сидела у него на спине и радостно щебетала ему на ухо. Что-то заставило его раскатисто рассмеяться, и я обнаружил, что улыбаюсь.

— Что ты мне принес?

Рукой, не поддерживающей хрупкую фигурку моей дочери, он держал большой бумажный пакет.

— Тамалес. Моник сказала, что на прошлой неделе ты выглядел тощим.

Когда он подошел ближе, бросил пакет, и я поймал его. Дейвон использовал свои массивные лапы, чтобы поднять Фейт на плечи, где она радостно вскрикнула и обхватила его за лицо, чтобы удержаться.

Я открыл пакет и с благодарностью вдохнул. Это было моим ужином. Возможно, и завтра вечером тоже. Пока сворачивал пакет по бокам и ставил его на лужайку, я наблюдал, как Дейвон веселит мою дочь. У него было четверо собственных сыновей, младший всего на пару лет старше Фейт.

Они с Моник поженились сразу после окончания колледжа, на церемонии, на которой я присутствовал как один из его товарищей по команде на первом курсе,