Эффект разорвавшейся бомбы - Карла Соренсен

ситуацию менее значительной, чем было на самом деле, я твердой рукой надел шоры, встретился взглядом со своими товарищами по команде и сказал им, что сейчас самое время доказать, что мы команда. Если бы им было что сказать по этому поводу, они могли бы сделать это сейчас или держать рот на замке.

Меня встретили молчанием.

Каждый день я переживал с целеустремленной интенсивностью, которой не ощущал уже долгое время. Я тренировался каждый день с несгибаемым упрямством, тренируя свои мышцы до тех пор, пока не намокал от пота и не переходил грань изнеможения. Смотрел кино допоздна после того, как укладывал Фейт, что послужило прекрасным отвлечением от того, что произошло, от того, что я чувствовал себя самым большим мудаком на планете.

И теперь этот клоун давил на рану. И если бы он продолжил в том же духе, я бы оторвал ему палец и засунул в глотку.

— О-о-о, я вижу ее там, Пирсон. Ты оставил ее готовой и разогретой для меня? — крикнул Маркс.

Я сжал челюсти и отказался смотреть на него. Хотя в голове представлял, сколькими способами мог бы сломать человеку руку.

— Крикливый сукин сын, — пробормотал Гомес себе под нос, хрустнув костяшками пальцев.

Я ударил его по шлему сбоку.

— Поехали.

Мы выстроились в линию, болельщики хозяев притихли, мои приемники разделились направо и налево, но Маркс не последовал за Джеком, как обычно, при подаче углового. Поверх моей линии защиты, его линии нападения, он извивался взад и вперед, когда я объявлял свою игру, как змея. Они выстраивались в очередь для блица, чтобы броситься прямо на меня со всем, что у них было. Его глаза, голубые и холодные, устремленные на меня, ни разу не моргнули. Ни разу.

Мои пальцы напряглись.

— Полегче, девяносто четыре, — крикнул я, указывая на Маркса, чтобы Райан, мой левый защитник, увидел его и защитил мою слепую сторону. — Полегче, девяносто четыре. Хат!

Щелчок.

Мяч в руке.

Толпа взревела.

Я отбежал на несколько шагов, отвел руку назад и направил ее на двадцать ярдов туда, где мой тайт-энд-Ратлифф должен был проходить свой маршрут.

Краем глаза, когда мяч идеально описал в воздухе тугую спираль, я увидел, как Маркс опустил шлем, развернулся вокруг Райана и запустил в меня. Я попытался отскочить назад, но верхняя часть его шлема ударилась о мою, мгновенно опрокинув меня.

— Черт возьми, да, — прорычал он мне в лицо, брызги слюны попали на мою кожу. Прежде чем встать, он схватил меня за лицевую часть маски и притянул мою голову ближе. Я оттолкнул его, но он держал слишком крепко. — Ей тоже нравится быть сверху, Пирсон? Бьюсь об заклад, так и есть.

Я как раз собирался ударить его по почкам, когда Гомес оттащил его, толкнув Маркса чуть сильнее, чем следовало. Гомес протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Точки танцевали передо глазами, пока я изо всех сил пытался сдержать бешеный барабанный бой своего сердца, кричащего мне причинять боль.

— Тебе нравится быть снизу? — он насмехался, не заботясь ни о флаге, только что брошенном на его совершенно незаконный удар, ни о судье, подбежавшем, чтобы успокоить его. — Держу пари, ей тоже понравилось. Я заставлю эту сучку подавиться, когда доберусь до нее.

Все мое тело застыло, зрение сфокусировалось на одной точке. Никто другой. Ни тренеров, ни товарищей по команде, ни репортеров, ни камер, ни болельщиков, ничего, кроме меня, него и рева, который вырвался из моего рта.

Я бросился на него, схватившись обеими руками за основание его шлема, который сорвал, когда выводил его на поле.

Он ударил меня кулаком в бок, когда мои товарищи и его товарищи по команде обрушились на нас, как рой разъяренных пчел.

В моей голове не было ни свистков, ни флажков, ни пенальти.

Только чистая горячая ярость. Выпущенный на волю зверь, я ничего так не хотел, как подхватить каждое брошенное им слово и засунуть их обратно, туда, где их никто не мог увидеть, никто не мог услышать, просто на случай, если они доберутся до того места, где она сидела, прячась от глаз, которые не сводили с нее всю неделю.

Моя рука откинулась назад, сжатый кулак ударил его по носу раз, другой, тошнотворный, но приятный хруст кости и прилив крови к моей руке, и мы перекатились, он задел кулаком бок моего шлема как раз перед тем, как кто-то растащил нас.

— Эй, возьми себя в руки, Пирсон, — закричал тренер мне в лицо, обеими руками вцепившись в мою майку, в то время как судьи пытались разобраться в путанице толкотни, криков и ругани в массе вокруг нас.

— Ты только что сломал ему нос, идиот.

Моя грудь вздымалась, кулак пульсировал, и когда мое кроваво-красное зрение прояснилось, я услышал, как судья сказал, что и Маркс, и я удалены с игры. Толпа, однако, не освистала. На гигантских экранах показали повтор того, как двигаются его губы, затем как я срываю с него шлем, а затем прямой эфир, где он прижимает к носу скомканное, пропитанное кровью полотенце.

Фанаты взревели.

С мрачной улыбкой я принимал хлопки по спине от своих товарищей по команде, когда шел по туннелю и покидал поле, чтобы мой дублер мог встать на колени в последней серии, завершив победу.

Я заплатил за это. Финансово, конечно, когда лига оштрафовала меня. Когда мне пришлось объяснять Фейт, почему папа подрался с другим игроком. Но пока я принимал душ, игнорировал репортеров, слушал речь тренера после игры, я не мог заставить себя испытывать ни малейшего угрызения совести по поводу того, что я натворил.

В тот момент, после нескольких часов слушания, как он говорил о ней, говорил о нас, превращал это во что-то уродливое, а ее — в какой-то пустой сосуд, я должен был смириться с правдой, что защита чести Элли была важнее, чем любые последствия, которые ожидали меня. Может быть, она этого не видела. Может быть, она уловила только кульминационный момент и подумала, что я слишком остро реагирую.

Но когда моя машина поворачивала за угол к дому, спустя несколько часов после того, как я сломал нос Марксу, я увидел фургон перед домом Элли.

Она видела. Она определенно видела.

И теперь убегала.

26

Элли

— Вот чего я не могу понять, — сказала Пейдж с полным ртом мороженого.

Я покрутила ложкой на дне своей белой миски, не отрывая глаз от окна, что было несложно, потому что дом моего отца в Эдмондсе