Поход клюнутого - Сергей Чичин

Бинго, опасливо косясь на затуманившегося дварфа, добрался до кучи мечей и вытянул из нее самый длинный. Взвесил в руке и остался недоволен — гоблинские ковали обычно не стеснялись вколачивать в клинки столько металла, сколько случалось под рукой, так что любая хумансовая поковка в гоблинской лапе ощущалась перышком.

— Достанем мы тебе нормальный меч, — рыкнул Торгрим. — Брось эту ерунду! Я даже специально тебе позволю от маршрута отклониться, как завидим какого-нибудь видного воителя, бросающего всем вызовы. Раз-два, надаешь ему и отберешь меч, будешь далее как натуральный рыцарь.

— Вот удумал тоже — вызовы! Отродясь вызовов не поднимал…

— Не принимал!

— …и это тоже, и не буду! И вообще видные воители — не по моей части. Воительницы разве что, да и то все больше в мечтаниях. А пока хоть какой мечишко придется подвесить, чтоб не докапывались с любопытством. Плащ… плащ у меня был где-то в мешке, я в него еще свинятину заворачивал, а вот гербовый щит, который с меня давеча также спрашивали — вот над этим нужно подумать. Вона при седле есть один, но он как есть пустой… надо его при оказии отдать на покраску, герб нарисовать. Как думаешь, любой ли подойдет с какой ни на есть птичкой или там рыбкой?

— Вообще рыцарь должен руководствоваться знанием геральдики и при нужде уметь истолковать и герб, и девиз, — Торгрим почесал загривок. — Но наша, например, геральдика абсолютно любой наземный герб трактует как оскорбительный. А у вашего племени что, нету никакого внутреннего представления о том, кому что пристало? Тотемы различные, символы, личные пристрастия?

— Какие еще пристрастия? Кружка с пивом?

— Хороший символ, одобряю. Вот только на него, наверное, целая очередь стоит. Словом, по сторонам посматривай… мы ж тебе не фамильный герб подбираем, а так, лишь бы глаза отводил, так что любой подойдет, на котором только нет розового цвета, королевских регалий и символов, повторяющихся более трех раз, а то сам запутаешься.

— Ты ж не ждешь, что я сам его изучать буду? Повесил и ладно, а то еще от стрел можно загораживаться.

Бинго худо-бедно втиснулся в перевязь, оставив меч неуклюже болтаться по левому борту. Торгрим поймал себя на том, что вот уже опять гоблин рушит его восприятие: обычно опытный боец в каждом жесте, в каждом шаге упорядочен и тем себя выдает, этот же нелеп, как тряпичная кукла, в нем и не заподозришь лихого рубаку! Неужели правда гоблины — столь дивный народ, что всякое умение извлекают из себя только по мере надобности, а в праздное время являют собой мешки костей и криминальных наклонностей? На оллама бы их клана глянуть, или как там у них величается наставник — тоже, поди, мудростью наливается только на время проведения уроков, а в остальное время пень пнем?[8]

Рансеру за время гоблинской пробежки успели перековать три с половиной ноги — Торгрим довольно крякнул, принял на колено так и оставшуюся подогнутой недоработанную конечность, подобрал брошенный тут же молоток и в два коротких удара загнал последние ухнали лично.

— Хорошие люди, — сообщил он Бингхаму, пресекши попытку того добраться до колодца и таки в него плюнуть напоследок. — Ничего лишнего не спросили, а напротив помогли. Не стыдно ли тебе их пытаться обокрасть напоследок?

— Стыдно мне не бывает, — признался Бинго доверительно. — Мало ли, с какой стати они хорошими прикинулись. Может, просто побоялись тебя злить, ты ж при топоре! Да и это, ничего такого уж страшного я им не уготовил, даже сжечь кузню почти не собирался. Подумаешь, уволок бы чего-нибудь железное — они ж в кузнице, борода, нешто новое не выкуют? Заодно лучше работать насобачатся.

— Вот так и получаются великие злодеи — убеждая себя, что на остриях своих кинжалов несут сплошное благо! В наших краях есть дуэргары, именуемые еще серыми дварфами, так те гады несусветные, а туда же — считают себя насквозь правыми.

— Но в действительности-то прав всегда ты?

— А как же, — Торгрим осекся, осознав подвох, — Э нет, ты меня с этими не равняй! Я всегда делаю, как надо, а не как мне приспичило!

— Как кому надо?

— Э… Морадину, вседварфийскому отцу-прародителю.

— А эти твои дуэргары? Вот не поверю, что с такими, как ты, они ратоборствуют только заради острых ощущений.

— Ну… думаю, они согласно заветам своей праматери Дуэрры поступают, но понятно же, что прав Морадин! Он и старше, и мужчина, в конце концов, у него борода вот докуда, молот и цельное хозяйство, Наковальня Душ и прочее.

— Я так думаю, друг Торгрим, что не бывает тотально правых и неправых. Вот тот же наш Гого — он прав в жизни был только один раз, когда заявил, что пиво кончилось… а ведь тот еще случился деятель, по сию пору всем миром расхлебывают.

— Чтоб я от тебя более не слышал подобной ереси! Своего Гого ты как хочешь суди, мне до того дела нет, а уж мне позволь верить, что Морадин прав до точки, а Дуэрра — бешеная коза и это… экстремистка!

— Да я разве против? Верь во что хочешь, хоть в то, что небо в полоску, — Бинго покосил вверх, дабы убедиться, что ненароком не ошибся с аллегориями. — Я только говорю, что тебе голова и прочие руки-ноги даны неспроста, и кабы ты своему Морадину нужен был для того, чтоб хвост ему заносить — явился бы ты на свет волосом в его бороде, тут уж и соблазнов отклониться не было бы.

— А коли руки есть — так для того, чтоб все на пути поджигать?

— Не, поджигать — это частность. Я, к примеру, подожгу, а ты и потушить можешь.

— И потушу!

— А вот спорить готов, что ничего твой Морадин тушить не завещал.

Увлекшись теологическим диспутом, Бинго утратил бдительность, и дварф наконец до него добрался — цапнул одной рукой за ворот, второй за пояс и, особо даже не крякая, оторвал от земли. Гоблин и ахнуть не успел, как взлетел над дварфийской головой и оказался выжат на уровень рансерова седла.

— Дубина ты паскудная, — с чувством выговорил ему Торгрим и слегка встряхнул, отчего получил болтающимся мечом по шапелю и поморщился от звона. — Есть в твоих словах правота, не стану оспаривать. Когда Морадин нас ковал и в мир запускал, он нам не зря дал и мозги, чтоб ими судить по обстоятельствам, и руки, чтоб было чем подкреплять решения. Но еще и душу он вложить не забыл — это, чтоб ты знал, как весы внутри тебя, и на них всякое дело взвешивается, и которое дело доброе — то завсегда должно перевешивать. Нельзя вот так, на ровном месте, совершать пакости! Не потому, что по шапке надают, а потому, что так неправильно. А неправильное умножать нельзя! Это как дом строить накось — много он не выстоит, тебе же на башку и обрушится. Что еще хуже — не на твою башку, а на детей твоих, внуков и правнуков. Ты не просто делай — ты к себе прислушивайся! Что чувствуешь?