Четыре сестры-королевы - Шерри Джонс

Санча не умеет соперничать. Золотистые волосы и пухлые губки не заменят искушенности – во всяком случае, для такого мужчины, как Ричард. Мама знала это, потому и блистала на Санчиной свадьбе, как невеста. Ослепленный Санчиной красотой и блеском маминого остроумия, Ричард не заметил, как невеста краснеет и заикается, как теребит скатерть, как неуверенно смеется над шутками, которые не до конца понимает. Знай он все это – наверняка бы нашел другую невесту, потому что нежное и набожное сердце мало значит для мужчины, не имеющего сердца вообще.

Ричард женился на Санче не из-за ее сердца, а из-за ее влияния на королев Англии и Франции – так он говорит. А мама рассказывает другую историю: как он заехал в их château по пути в Утремер и был сражен Санчиным совершенством. Она производила этот эффект на всех мужчин, даже на Генриха – хотя почему «даже»? Как будто король не может желать других женщин!

Из зала доносятся голоса. Элеонора вскакивает с кресла и мчится по лестнице выслушать вердикт. Джон Монселл кланяется, скрывая свои чувства. Уильям постукивает свернутым пергаментом себя по бедру, его губы сложены в обычную снисходительную гримасу. Но она ищет лицо Генриха, это любимое вытянутое лицо с отвисшим веком, которое сегодня, кажется, отвисло чуть больше обычного. Он устал. Когда он оборачивается к ней, в его глазах видно изнеможение.

– Как ваши дела? К чему вы пришли? – спрашивает Элеонора, склоняясь к его руке.

– Ты хотела спросить, как дела Симона? Мы составили… условия.

– Условия?

– Правила, моя госпожа, – вмешивается Уильям.

– Руководство, как он должен себя вести, вернувшись в Гасконь. Как ему надлежит обращаться с гасконцами, – добавляет Монселл.

– Какие правила? – Как и Генрих, Симон не терпит «руководства» от других. – Могу я их увидеть?

Она протягивает руку, но Уильям быстро убирает свиток.

– Разумные, – говорит Генрих. – Учитывая обстоятельства.

Он отводит глаза от ее недоверчивого взгляда.

– Наверное, потому вам так и хочется показать их мне.

– Моя госпожа, позвольте мне сказать, если можно: Симон де Монфор будет очень удивлен тем, что придумал наш Карл Простоватый, – говорит Уильям. Его смех – сухое кудахтанье – говорит Элеоноре все, что ей нужно знать.

Маргарита

Время печали

Египет, 1250 год

Возраст – 29 лет

Тишина растягивается и стонет, как человек на дыбе. Маргарита ходит по балкону султанского дворца, придерживая обеими руками живот; дитя тяжело, как и ее предчувствия. Хоть бы стих этот непрестанный ветер – или принес какое-то известие.

Войско ушло шесть месяцев назад, кони весело гарцевали, – на Большой Каир, поскольку ходили слухи, что султан Айюб умер, но перед этим разгорелись споры, какой город брать следующим. Бароны пререкались друг с другом и с Людовиком, доверие к которому они уже начали терять. Его последние решения оказались такими же гибельными, как и первоначальные. Встали лагерем у городских стен, чтобы оборонять Дамьетту, – и это привело ко множеству несчастий, так как сарацины нападали на французов, пока те спали. Затем Людовик отослал домой несколько лучших воинов, соблазнившихся сарацинскими проститутками. Потом несколько месяцев голодали, когда – quelle surprise![47] – Нил разлился, образовав непроходимое вброд озеро. Когда вода отступила, наконец прибыл Альфонс и привез, кроме войск, пухлую жену Роберта д’Артуа Матильду Брабантскую, которая упала на руки мужу – позволив отряду двигаться дальше. Но куда?

На Александрию, настаивал Карл. Она не только рядом с Иерусалимом, но купеческие корабли в ее оживленном порту обеспечат снабжение войска. Бароны соглашались, но Роберт – нет: целью должен стать Большой Каир. Захват египетской столицы ослабит султанскую власть в Иерусалиме и создаст условия для овладения священным городом.

– Если хотите убить змею, нужно отсечь ей голову, – сказал он.

Людовик похлопал брата по спине:

– Слава богу, мы думаем одинаково. Возьмем Каир и потребуем не только Святую землю, но и весь Египет во славу Господа.

Такое решение было воспринято не очень хорошо. Все недовольно ворчали: и занявшие дома в Дамьетте бароны, у которых кончались деньги на провизию; и разбившие на берегу лагерь солдаты, у которых истощились запасы; а особенно Беатриса и Карл, которым присутствие Маргариты или Матильды не мешало выставлять Людовика и Роберта некомпетентными олухами.

– Они поведут нас по тому же гибельному пути, по которому вел свою кампанию король Наварры, – говорил Карл, шагая по комнате, где бок о бок лежали Маргарита и Беатриса, сложив руки на своих раздувшихся животах. – Мой брат словно ничего не знает о прошлом!

Но, скорее всего, Людовик хочет продемонстрировать любовь к нему Бога, добившись успеха там, где потерпел неудачу Тибо. Маргарита сказала это Жану, и тот согласился – с улыбкой, поскольку любит Людовика и снисходительно смотрит на его чудачества, как отец на шалости ребенка. Маргарите же хотелось, чтобы муж вечно жил в лагере близ Дамьетты, а Жан охранял дворец и составлял ей компанию. Каждый вечер после службы в лагере Жан приходил в ее покои и усаживался, обложившись подушками, на ее кровати (в этом мире не было кресел и диванов) поболтать при свечах. Их разговоры касались всего. Поэзии, философии, политики. Шампани, Прованса и «Романа о Розе»[48]. Вражды между папой и императором Фридрихом. Любовных романов Белой Королевы – разумеется, Маргарита рассказала ему все, что знала. Восстания в Гаскони. Его детей и ее детей (но никогда его жены). Споров доминиканцев с францисканцами. Музыки Перотина, астрономии, вкуса кардамона. Они говорили – делясь знаниями, обмениваясь остротами, открывая сердца, питая Маргаритин изголодавшийся ум сладкими плодами дружбы, пока слова не кончались и они оба не засыпали, соприкасаясь только руками. Утром она проводила пальцами по следу его головы на подушке и вспоминала каждое слово, каждый жест. Днем же дремала, чтобы бодрствовать ночью и поддерживать беседу, мечтая, чтобы она длилась бесконечно.

Теперь отсутствие его голоса угнетает больше, чем шум ветра, который только усиливает молчание – но хотя бы заглушает болтовню Матильды. Жена Роберта говорит только о еде и оставленных на родине детях, да еще о том, что ее муж – самый чудесный человек на земле.

– Ты знаешь, что его прозвали Робертом Добрым? – спрашивает она каждый день.

Маргарита не знала, но теперь ей это известно.

Она думала, что Беатриса составит им компанию. Но сестра тяжело переносит беременность: она так часто засыпает, что Маргарита опасается, не болезнь ли это какая-то, занесенная роями мух. Когда они беседуют, за каждой произнесенной фразой таится каверзный вопрос, и когда он неизбежно выплывает, Маргарита поднимает брови в ожидании, что Беатриса раздраженно фыркнет и поспешит к себе.