Четыре сестры-королевы - Шерри Джонс

Роберт скрещивает на груди руки.

– Нужно подождать, – говорит Людовик. – Скоро прибудет Альфонс. И должны вернуться потерявшиеся корабли. Тогда мы отвоюем для Церкви Иерусалим – и не на время, а навсегда.

– Не надо ждать слишком долго, – говорит Беатриса. – В прошлый поход войско застряло здесь на шесть месяцев. Я слышала, Нил каждый год разливается, и его невозможно пересечь.

– Простите меня, Ваша Милость, но разве во Франции правят женщины? – вмешивается Роберт. Он поворачивается к ней: – Мы, мужчины, пришли отвоевать Святую землю во имя Господа нашего Иисуса Христа. А женщин мы взяли с собой, чтобы ободряли нас – и удерживали от соблазнов. – Он ухмыляется: – Моя жена так спешила сюда, пока меня не соблазнила какая-нибудь сарацинская красотка.

– Промедление оказывалось роковой ошибкой во всех прошлых походах, – настаивает Беатриса. Она наклоняется вперед, чтобы положить ладонь на руку Людовика. – Карл предлагает новый способ. Почему не попробовать?

– Да, нужно помнить ошибки прошлого, чтобы не повторять их, – поддерживает ее Маргарита.

Людовик смотрит на них с кислой миной:

– Зачем король берет свою королеву в такие походы? Для поддержки, а не для споров с ней.

– Я не спорю, – отвечает Маргарита. – Просто советую.

– Будь у меня нужда в женских советах, я бы взял с собой свою мать. – Людовик отворачивается. – Она, по крайней мере, кое-что понимает в ведении войны.

Маргарита, покраснев, опускает глаза. Беатриса хорошо представляет язвительный ответ, вертящийся у сестры на языке, но та молчит – как и сама Беатриса. Карл говорит, что Роберт д’Артуа всегда был олухом, причем самой худшей разновидности: мнит себя гением. А Людовик еще дурнее, раз слушает советы брата – и не слушает Маргариту, которая всегда сообразительнее всех в любой обстановке.

Беатриса ловит взгляд Маргариты, когда та поднимает голову. Но вместо ожидаемого унижения видит в глазах сестры презрение. В пренебрежении Людовика, похоже, нет ничего нового. Неудивительно, что она так отчаянно хочет получить Тараскон! Без поддержки мужа в ее жизни нет опоры, нет уверенности в завтрашнем дне. Обладание собственным замком в Провансе дало бы ей хоть толику независимости. Но нет. Беатриса просила Карла много раз, вызывая лишь его рычание. Маргарита хочет заполучить весь Прованс, говорил он. Отдать ей Тараскон – все равно что пустить волка в курятник. «Она сожрет нас», – предостерегал он.

Глядя теперь на сестру, Беатриса совсем не уверена в этом. Разве не может Маргарита воспротивиться воле папы, если так хочет? Церковь поддерживает право перворожденного на все наследство. А она просила только свое приданое. «Иначе получается, что я ничего не принесла за собой, – говорит она. – Это вопрос уважения».

Уважение. Беатриса вдруг начинает понимать, почему королева могущественной Франции так печется о замке в маленьком Провансе. Получив Тараскон, она бы обрела уважение подданных. В ней больше не будут видеть безземельную дочь обедневшего графа, она станет наследницей части отцовских владений. Тараскон – это мощная крепость, которая защитит ее во многих отношениях.

Взглянув в глаза сестры, Беатриса впервые чувствует то, что чувствует она. И впервые в ней поднимается кое-что еще: желание помочь сестре. Семья прежде всего. Завтра, прежде чем войско отправится на Каир, она снова поговорит с Карлом. На этот раз она заставит его выслушать – и наконец завоюет любовь сестры.

Элеонора

Лжецы и предатели

Лондон, 1250 год

Возраст – 27 лет

Если бы ей это приснилось, точно был бы кошмар. Но, увы, этот суд – не сон, чтобы она могла проснуться и с облегчением рассмеяться. Симон де Монфор, пробыв три года наместником Генриха в Гаскони, перед советом баронов с улыбочкой похвастал зверствами, которые учинил над тамошними жителями. Однако сегодня судят не его, а ее кузена Гастона – который спас ей жизнь, когда она рожала в Бордо. Его обвиняют в противодействии Симону и, таким образом, английской короне.

Гастон, надо сказать, сам не безгрешен. Его жажда власти – и неразборчивость в средствах для ее достижения – проявляется в его самоуверенной заносчивости, его высокомерном тоне. Хотя он здесь пленник Симона, но не вешает носа, а даже подмигивает ей – подмигивает! При виде ее сурового лица он особым образом складывает губы, как будто они побывали в не очень чистом, но в высшей степени приятном месте. Его темные усы только усиливают впечатление. Рядом с голым подбородком они напоминают грязное пятно, которое Элеоноре так и хочется соскоблить.

– Он изменник, он предал Англию, – говорит Симон. – После его нападений на ваши прибрежные зам-ки их пришлось восстанавливать и укреплять. Это стоило больших денег.

– Гастон де Беарн, кому вы служите? – спрашивает Генрих. – Англии, или Кастилии, или Наварре, чьи короли замышляют отобрать у нас Гасконь?

– Я служу Гаскони.

Элеонора улыбается. Таким хитрым образом он умудрился высказаться, по сути не ответив на вопрос Генриха. Благодаря его увертливости несложно помочь ему в беде. «Я не забуду этого», – обещала она ему после благополучного рождения Беатрисы, когда в Бордо он спас жизнь им обеим. Она перед ним в огромном долгу, который теперь отдаст в надежде добиться его преданности Англии. Как виконт Беарна и патрон любимого Церковью ордена Веры и Мира, он пользуется в Гаскони большим влиянием.

– Зачем вы противитесь английскому правлению? – спрашивает она. – Неужели лучше зависеть от Белой Королевы, такой грубой и жестокой, чем от нас с Генрихом, давших вам столько свободы?

– Свобода живет в умах людей и их сердцах. Ее нельзя дать или отобрать.

– Тогда зачем же воевать против нас?

– Моя госпожа – моя дорогая кузина, – вы, конечно, сами знаете ответ. Народ Гаскони не отличается от жителей вашего родного Прованса. Посмотрите, как провансальцы воспротивились налогам француза Карла Анжуйского. Мы, гасконцы, тоже не хотим, чтобы нашей землей правил иностранец. И нам нет дела до ваших наместников – бестолковых и продажных, которые вымогают деньги у наших баронов, чтобы набить свои кошельки.

– Симон де Монфор безупречно честен.

– Может быть, и честен, моя госпожа, но также и жесток.

Королева качает головой. Она может поверить кое-чему о Симоне – что он честолюбив, упрям, что его нрав так же непостоянен, как и у Генриха, что он стоит одной ногой в Англии, а другой во Франции, где, говорят, изъявлял братскую любовь к королю Людовику. Но жесток? Элеанора Маршал наверняка бы упомянула это вчера ночью во время ужина с ней в ее покоях, когда они проговорили, как сестры, до утра.