Заступник. Твари третьего круга - Арина Свобода

   Он взмахом руки остановил раскрывшего рот Эррана и повернулся, чтобы уйти. Здесь нечего делать. Пусть яйцеголовый посидит в одиночестве, подумает о смене ценностей… Может, одумается через пару дней и снова начнет трудиться «на благо человечества» под его, Элина, пристальным контролем. А нет – и не надо. В топку его! Кессель оказался хорошим наставником. Отличную смену себе подготовил.

   – Подождите! – отчаянный вскрик ударил Элина в спину.

   Он полуобернулся и молча взглянул на ученого.

   – Вы не сможете… Никто, кроме меня, не сможет работать с онейрографом! Необходима тонкая настройка… учет индивидуальных параметров… Иначе вместо спасения можно навсегда отправить человека в Темный.

   Элин насмешливо скривил губы:

   – Ты слишком высокого мнения о себе, умник. И слишком низкого обо мне. Тайла Игрет – знаешь такую?

   У Кесселя задергалась щека. Элин усмехнулся.

   – Конечно знаешь. И довольно близко, верно? Умная, послушная девочка. Она работает на меня, Кессель. Твоя правая рука, не так ли? Она умеет обращаться с прибором?

   Эрран молчал. Элин еще несколько секунд сверлил его взглядом, потом удовлетворенно кивнул и вышел. Завизжали петли, громыхнул засов. Тощая фигура в белом халате осталась стоять посреди камеры.

   Тугие оранжевые шары апельсинов на смятом больничном пододеяльнике. Встрепанные солнца подсолнухов на обшарпанной тумбочке. И странная птица на голой ветке за окном, похожая одновременно на ворону и на попугая.

   Грай, не отводя взгляда от картины, легонько поцеловал Ланку в шею, туда, где заканчивались короткие завитки жестких непослушных волос.

   – Нравится? – не оборачиваясь, спросила она.

   – М-м-м… Угу. А как называется?

   – Беда, – коротко отозвалась Ланка.

   – Хм… – Грай скептически поднял бровь. – А, по-моему, ничего такого…

   И тут он увидел.

   Изломанные, угловатые тени под скучной казенной кроватью – силуэты домов. Серые пятна плесени на сердцевинах подсолнухов. Едва заметные вмятины на упругой апельсиновой шкурке. И красный отсвет, тлеющий в глубине птичьего глаза.

   Грай почувствовал, что стоит босиком на холодном полу. И почему-то вспомнил вчерашнюю поездку за город…

   Это была ее идея: «Сколько можно валяться в постели?» Грай удивился – а что еще надо? Последние несколько дней слились для него в одну долгую счастливую ленту. Нежное хрустальное утро перерастало в яркий, до последней секунды наполненный радостью день, потом быстро сгущались сумерки, и наступала не по-зимнему горячая ночь. Нежные слова сменяли долгие разговоры обо всем, которые перетекали в сбивчивый страстный шепот. Казалось, за эти несколько дней он смог пересказать ей целую жизнь. Она теперь знала его всего, наизусть. И он знал ее и любил. Целиком. Полностью. Шрамы на руках, и жесткие завитки на шее, и веснушки, прыгавшие на носу, когда она улыбалась, и родинку на спине. Они вылезали из постели только для того, чтобы наскоро перекусить. И, ожидая пока закипит чайник, поминутно обнимались, словно пытались наверстать все шесть лет, пропущенные с их первой встречи. Грай притягивал ее к себе, брал на руки и нес к кровати, целуя теплую кожу в ложбинке чуть ниже шеи. Воздух раскалялся до предела. Они тонули в поцелуях и нежных словах, не замечая, как бежит время…

   Ему совсем не хотелось тащиться в какой-то там парк, чтобы посмотреть на деревья «времен Первоматери».

   Но Ланка настаивала, и он уступил.

   Странности начались уже на окраине города. Было что-то пугающее в отсутствии детей на площадках – в середине выходного дня! – во множестве слепых окон, отражающих низкое зимнее солнце… На веревках сушилось бельё, и оно тоже было неправильным. Будто его повесили месяц назад, да так и забыли.

   Потом были тени, мелькающие вдоль дороги. В лесу, с которым тоже было что-то не в порядке. Неуловимое чувство угрозы вытекало из него, как гной из раны.

   И парк… Нет, об этом лучше не вспоминать!

   Грай тряхнул головой. Ланка выскользнула из его объятий, и рукам сразу стало пусто и скучно.

   – Надо бы к Нику съездить! – крикнула она уже из ванной, сквозь шум падающей воды.

   «Надо бы… Что на него нашло тогда? Ни с того ни с сего закатил настоящую истерику. Он, конечно, всегда был немного того, но швыряться цветами?.. Проклятье, да он же влюбился в Ланку! Вот это да. Неуклюжий смешной подросток. Неужели навыдумывал себе, что он и Ланка… Они и виделись-то всего пару раз. Хотя много ли нужно в таком возрасте? Достаточно одной улыбки, прикосновения, призрачной надежды. А она его еще и поцеловала. Как же смешно. И глупо. Из-за дурацких мальчишеских фантазий теперь и дружба врозь?»

   – Лана! Я в больницу! – крикнул он и принялся одеваться, стараясь не смотреть на картину. Она пугала и в то же время притягивала, как подживающая ранка, – так и хочется сковырнуть хрупкую корочку, чтобы увидеть яркие капельки крови.

   – Подожди, я с тобой.

   – Нет, – немного слишком быстро отозвался Грай. Тут же добавил: – Мне надо… поговорить с ним. Я скоро.

   Толстая обрюзгшая медсестра на посту твердила одно: «Выбыл. Нет, не знаем. Справок не даем. Ничем не могу помочь». Грай орал, брызгал слюной и вообще вел себя отвратительно. Перед глазами все время стояла Ланкина картина, в ушах звучал ее голос: «Беда… Беда…»

   Телефон Ника сообщил, что «абонент недоступен». Телефон Эррана сверлил ухо длинными тоскливыми гудками. Тогда Грай поехал в лабораторию – оставалась еще слабая надежда, что оба они увлеклись очередным экспериментом и просто-напросто позабыли обо всем на свете.

   Стеклянная будка охранника была пуста. Холодный ветер лениво качал распахнутую настежь дверь. Грай подумал и вернулся в машину. Что там могло случиться? Может, все это совпадение? Охранник случайно отошел и забыл закрыть ворота. И жизнь в Центре кипит, как обычно.

   Он старался гнать от себя плохие мысли. Услужливое воображение подкидывало жуткие картинки – яркие и безжалостные, отвратительные и притягательные одновременно: разбитые очки Эррана, горы трупов, брызги крови на стенах, части тел – как в запрещенных фильмах, которые они с мальчишками смотрели когда-то. Грай пошарил под сиденьем, достал монтировку, подавляя тихое ледяное отчаяние. Нащупал сквозь рубашку зеленый камешек на груди. Надо держать себя в руках! Одно неосторожное движение, и Ланка пострадает.

   Монтировка оказалась лишней – лаборатория была пуста. Разбитые склянки, опрокинутые шкафчики и сдвинутые с места койки говорили о том, что здесь случилось неладное. Стол возле кушетки Ника, на котором всегда стоял онейрограф, был пуст. Грай упал в кресло, схватился за голову. Что происходит? Что случилось за те три дня, которые он провел с Ланкой, забыв обо всем и отключив телефоны? Кто стоит за всем этим?