Схватка с чудовищами - Юрий Карчевский

Минута следовала за минутой, но никто на мезонине не появлялся. Во всяком случае, ни разговора, ни топота ног он не слышал. Иногда раздавался шорох или странный звук.

Но убедившись, что это по чердаку гуляет ветер, Антон успокаивался.

Краковский обошел всех больных, но Буслаева среди них не обнаружил. Пройдя на мезонин, увидел пустующую койку. Постоял, чертыхаясь. Буслаев слышал скрип двери, еще больше затаился. При появлении на чердаке бандитов он готов был принять бой. Главарь разбитой банды тем временем вызвал на мезонин главврача и потребовал объяснить, почему пустует койка и где находится больной.

Серебрянкин сразу же сообразил в чем дело и был обрадован находчивостью пациента. Сочинил, что Иванов выздоровел и жена увезла его домой. Раздосадованный неудачей Краковский заглянул на чердак. Никого не было и там. Прошел почти до трубы, за которой ни жив ни мертв стоял Буслаев. Сердце его готово было вырваться из груди. В момент наивысшего напряжения сил лейтенант хотел было открыть огонь на поражение, но проявил благоразумие, чтобы выстрелами не перепугать больных. Это был тот случай, когда преступно было не убить человека, но он не знал, какую «свиту» привел с собой Краковский. Опасаясь кровопролития, из двух зол он выбрал наименьшее.

Краковский покинул клинику. Лейтенант через слуховое окно наблюдал за тем, как удаляется он с двумя телохранителями. Если бы имел силы, непременно догнал его и уже ни за что не дал бы уйти.

На этот раз Буслаев назвал Серебрянкину свою настоящую фамилию, высказал убеждение, что Краковский приходил по его душу и надежде отомстить за разгром банды. Подумал: следуя указаниям генерала Петрова, и ксендза, и врача следовало уничтожить. Но разве они не патриоты, не помогли мне? Боли усилились. Растревоженная рана снова дала о себе знать.

Стоял пасмурный день. Мощенная булыжником площадь перед зданием двухэтажной клиники была свободна от снега. Стояло несколько крестьянских повозок. У крыльца безмолвно толпились люди. У многих были в руках узелки, свертки, корзинки. Тишину иногда нарушало взвизгивание поросенка, утиное кряканье, петушиное пение.

Стоило открыться больничной двери, как люди инстинктивно подавались вперед. На крыльце на этот раз появилась Людмила. У нее были красные веки и зареванное лицо.

— Скажи, дочка, жить-то будет лейтенант? — спросил Заринь.

Людмила сделала неопределенный жест рукой и прошла к подводе.

Из больницы вышел Лиханов.

Послышался женский голос: «Иван, мою доченьку там не видел? В родильной палате лежит».

— Радуйся, бабка Анастасия: внук у тебя родился, — бросил на ходу Лиханов.

— Да ну! Вот счастье-то! — обрадовалась старушка. — А то одни девчата у меня. Теперь мужичок будет в доме.

Отдав необходимые распоряжения осодмильцам, охранявшим больницу, Иван побежал дальше, к Людмиле. Что-то сказал ей. Она кивнула ему, видимо, в знак согласия. Легко подпрыгнув, он также оказался в телеге, и они вдвоем тронулись в путь.

Люди в толпе задвигались.

— Может быть, начальник милиции не желал расстраивать нас? — Но вопрос Зариня повис в воздухе.

Распахнулись двери, и на крыльце показался доктор Серебрянкин. Его пожилой возраст и крепкое сложение, волевое лицо и ходившая в народе о нем молва заставляли верить каждому его слову.

Толпа притихла.

— Ждете?.. — улыбнулся он. — Так вот, слушайте. Ночью лейтенанту было плохо. Резко подскочила температура. И рана-то не ахти какая. Но, видимо, попала инфекция. Усилилась опасность заражения крови. Пришлось снова ее почистить, промыть, продезинфицировать. Обезболивающих средств в больнице, к сожалению, нет. Но он набрался терпения. Так что, Буслаев будет жить. Сейчас я это могу вам, граждане, гарантировать.

Обрадованные новостью люди двинулись к крыльцу, обступили главврача. Одни просто пожимали ему руки и говорили теплые слова. Иные же старались вручить кто гуся живого, а кто цыпленка, здоровенную рыбину, быть может, оторванных от семьи, от детей. Продовольственного обеспечения больница не имела. То, что приносили родственники больным, поступало в общую кладовую, в распоряжение стряпчей санитарки, готовившей пищу для пациентов.

— Молочненький, — передавая крохотного поросенка, сказала Семеновна. — Как съест, так сразу и поправится. По себе знаю.

Протиснулась старушка Анастасия, передала узелок.

— Здесь — курочка-мясушка на бульончик моей доченьке. А тута — сальцо нутряное и яичек десяток. Яйца из-под курицы все одно, что парное молочко из-под коровки: самые целебные. На себе испытала. Бог не даст соврать. Да! А ей сейчас внучонка моего грудью кормить. Так что, пусть питается получше сама. Так и передай, доктор!

Узелки, пакетики, корзинки продолжали плыть над головами, образуя на крыльце гору продуктов. Серебрянкин окинул взором стоящих перед ним людей, развел руками.

— Спасибо вам, граждане, от меня и от моих пациентов! Время трудное, государству пока что не до нашей больницы. И будьте уверены: все пойдет в дело, на улучшение здоровья ваших родных и близких.

Но люди еще долго не отпускали доктора. Каждый желал услышать обнадеживающие слова о состоянии здоровья близкого ему человека — отца или матери, сына или дочери, невестки, зятя, находящегося на излечении в этой лесной клинике.

Когда Буслаев стал выздоравливать, главврач лично отвез его на долечивание к старику Зариню, своему давнему приятелю, работавшему у него в клинике во время гитлеровской оккупации истопником. Одновременно он являлся тогда связным. Через него доктор снабжал партизан немецкими медикаментами. Так что, вполне надежный человек. К тому же у него было небольшое крестьянское хозяйство. Да и охотился, рыбачил он.

Встретил Заринь Буслаева, как давнего знакомого. Все думал поблагодарить за подаренное ружье, а тут представился случай. Накормил его тем, что было, уложил на натопленную русскую печь. Сам же лег у дверей, приставив рядом ружье, разложил гранаты на случай, ежели бандиты пронюхают и нагрянут по душу лейтенанта. Спал чутко, просыпаясь от шороха в сенях, от скрипа крыльца и лая дворняжки.

Утром, пока старуха Зариня возилась с завтраком, предложил Антону баньку по-черному.

Баня отстояла от дома шагах в двухстах, на высоком берегу небольшого озерца. Бревенчатая, она как бы висела над водой. Тут же во льду зияла синевой прорубь, из которой черпают воду, в которой хозяйки полощут белье.

Разделся Антон в предбаннике, сколоченном из горбыля и оттого холодном. Когда вошел в парилку, на него пахнуло жаром. Заринь брызнул из ковшика горячей водой на раскаленную каменку. Крохотное помещение тотчас заполнилось паром. Заринь взял из шайки, стоящей на полу, устланном сосновыми ветками, дубовый веник и принялся обмахивать им гостя. Раскаленный воздух, пропитанный ароматом сосны и дуба, пронизывал все поры, очищая и заставляя их дышать, разгонял кровь по организму, способствуя поправке.