Охота на мух. Вновь распятый - Лев Златкин

Мир-Джавад остановился.

— Снег глубокий, тяжело толкать, все-таки я не лошадь.

И Мир-Джавад ушел от повозки в лес. А через некоторое время Атабек услышал мерный стук топора.

— Заметил дровосека, — подумал Атабек. — Здесь, кажется, заготавливают дрова для каминов в охотничьих домиках… Приведет его и впряжет вместо лошади.

Подумать о том, что Мир-Джавад умеет обращаться с топором, было настолько дико и нелепо, что эта мысль и не пришла Атабеку в голову. Но Мир-Джавад не возвращался, а стук топора раздавался так близко, равномерно и звонко, что Атабек, спрятавшийся от холода в доху с головой, решил выяснить причину столь долгого отсутствия Мир-Джавада. И он вынырнул из дохи, насколько его пускали веревки, крепко держащие его и притягивающие к повозке, и посмотрел в ту сторону, куда ушел Мир-Джавад…

И он увидел его. Мир-Джавад, голый по пояс, рубил топором толстенное дерево, росшее у самой обочины. Атабек в первый момент даже и не понял: для чего ему это нужно. Но, прикинув взглядом высоту дерева и мощь его ветвей, закричал что есть силы:

— Ты что делаешь, безумец? А если на дорогу упадет?

И услышал в ответ:

— Обязательно упадет, подожди пару минут!

И Атабек понял, что наступили последние минуты его жизни. Несколько секунд он яростно рвался из объятий крепкой веревки, но эти объятия были столь прочны, а узлы, завязанные специальными приемами, не ослабевали. И Атабек обреченно застыл, и только взгляд его неотступно, завороженно следил, как вздрагивает верхушка дерева и осыпается с ветвей снег, отдавая каждому удару топора дань. Мир-Джавад умело орудовал топором, так умело, что Атабек тоскливо подумал: „и этому научился!“

И воспоминания нахлынули жаркой волной и вытеснили холод из его груди.

„Давай поспорим, что я пересижу тебя в воде“! „Сейчас или летом“? „Конечно, сейчас! Летом такая жара, что можно жить в воде“. „Пошли, Ио!..“ Сколько они сидели в холодной, почти ледяной воде, Атабек уже не помнил, да это было и не важно, помнил только, что оба выскочили из воды одновременно, посиневшие от холода и выбивающие барабанную дробь зубами… „Я победил“, — кричал Ио. „Ничья“! — кричал Атабек, и это было правдой. Но уже к вечеру все население городка, состоявшее из христиан и мусульман, знало о том, что Ио победил Атабека. Христиане, довольные, хвалили своего, мусульмане ругали своего. А Ио, хитро посмеиваясь, похлопывая Атабека по плечу, учил премудрости: запомни, кто первый сказал, тот всегда прав, а второй, что бы он ни говорил, всегда оправдывается будто, поэтому он не прав. „Кто смел, — тот два съел“»! «А что „два“? — наивно спросил Атабек. „Не знаю! Наверное, два обеда“, — отвечал простосердечно вечно голодный Ио. „Но это же ложь! Разве твоя религия учит лгать?..“ Ио засмеялся: „…И как человеку быть правым перед богом, и как быть чистым рожденному женщиной. Кто родится чистым от нечистого? Ни один“… „И ваш бог прощает ложь?“ „Истинно говорю вам: будут прощены сыном человеческим все грехи и хуления, какими бы ни хулили, но кто будет хулить Духа Святого, тому не будет прощения вовек, но подлежит он вечному осуждению“… — и добавил серьезно: „а ты в мечети хулишь Дух Святой, поклоняешься ложному богу и гореть тебе в вечном огне“…

Верхушка дерева дрогнула, Атабек увидел, что Мир-Джавад, отбросив топор в сторону, уперся длинным и прочным шестом в дерево и что есть силы толкает его на Атабека. Дерево трещит, но тоже изо всех сил сопротивляется, тоже хочет жить, словно зная, что смертию смерть несет, стонет, но держится, борется с Мир-Джавадом, но и для того эта борьба — борьба за жизнь, и он напрягает все силы, чтобы окончательно сломить подрубленную топором пружину дерева, и дерево, сопротивляясь до последнего, все же с каждым нажимом поддается на волосок, все больше теряет сил с каждым рвущимся от напряжения волоконцем, а их-то уже мало осталось, жизнь большинства из них обрублена топором, и сама громада дерева, вся его тяжесть, всё против этого отчаянного меньшинства, с каждой секундой они теряют все больше и больше своих защитников, и уже недалеко та критическая точка, когда масса дерева легко сломает слабое, по сравнению со всей тяжестью дерева, сопротивление и, лишенное корней, рухнет точно туда, куда хочет этот отчаянно упрямый человек.

„Хочешь, я обращу тебя в свою религию?“ — спросил как то Ио. „Нет, давай, лучше я тебя сделаю правоверным мусульманином!“ — сопротивлялся Атабек. „Я первый предложил. Давай так: я тебе прочитаю всю Библию, и если ты не обратишься в мою религию, в мою веру за это время, то ты будешь мне читать Коран, может быть, я стану правоверным суннитом“. „Я — шиит!“ — обиделся Атабек. „Один черт… Слушай, а правда, что у вас половину… отрезают? Больно, наверное“… „Кожу немного отрезают, — терпеливо объяснял Атабек, — этим кольцом крайней плоти я обручился с аллахом“. „Слушай, значит, ты — еврей! — воскликнул обрадованный сделанным открытием Ио. — Моя мама так их и ругает: „обрезанные““!.. Атабек разругался и подрался с Ио, смертельно обидевшись, что его, правоверного мусульманина, сравнили с евреями. Но на следующий день они опять помирились, дня прожить друг без друга не могли. „А долго ты будешь мне читать свою Библию?“ — спросил Атабек друга. „Жизни хватит! — утешил Ио. — Так говорит моя бабушка“. „А моя мама учит меня читать Коран“. „Я первый, мы же договорились! Слушай: „В начале сотворил Бог небо и землю. И сказал Бог: да произрастит земля зелень, траву, сеющую семя, дерево плодовитое, приносящее по роду своему плод. И стало так…““

Атабек застывшими глазами смотрел, как дерево, в туче серебристой пыли от слетающего с ветвей снега, наклоняется к нему все ближе и ближе, тянуло к нему свои тяжелые ветви, словно умоляя о прощении…

„И создал Бог два светила великие: светило большее, для управления днем, и светило меньшее, для управления ночью, и звезды…“

Дерево стонало и плакало, и стон его разносили по лесу другие деревья: беда, беда идет, вступила в пределы леса вековечного.

„И сказал Бог: да произведет вода пресмыкающихся и птицы да полетят над землею. И создал Бог зверей земных по роду их, и скот по роду его, и всех гадов земных по роду их. И увидел Бог, что это хорошо. И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И создал Господь Бог человека из праха земного, и вдунул в лице его дыхание жизни; и стал человек душою живою…“

Дерево сильно покачнулось, казалось, что оно вот-вот упадет, но в последний момент все же выпрямилось, насколько ему позволил Мир-Джавад, почувствовавший на мгновение страшную усталость.

„Все через Него начало быть, и без Него ничто не начало быть…“

Атабеку показалось, что у дерева открылись глаза и слезы хлынули ручьем.

„Бог, сотворивший мир и все, что в нем, Он, будучи Господом неба и земли, не в рукотворенных храмах живет… От одной крови Он произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли…“

А лес безмолвствовал. Не возмущался, не кричал, безмолвно смотрел на смерть брата своего, на мученическую гибель, на смерть, что должна была принести смерть другому…

„Он, Бог, есть прежде всего и все Им стоит… Ибо Им создано все, что на небесах, и что на земле, видимое и невидимое“…

Часть не может долго сопротивляться целому. Дерево покачнулось в последний раз и с громким криком и треском, заставившими затрепетать все близрастущие деревья, рухнуло на дорогу, раздавив повозку вместе с привязанным к ней Атабеком. И встречный крик с земли: „Ио!“ — смешался с криком падающего дерева. И еще несколько раз дерево падало на дорогу с жалобным криком, и все так же ему навстречу рвался все тот же истошный крик: „Ио!..“

Мир-Джавад быстро оделся.

— Радикулит бы не схватить! — подумал он сразу. — Мокрый весь, зато положил-то дерево, как по струночке, недаром столько дней тренировался, чуть самого деревом не зашибло…

Теперь предстояло самое трудное: разрезать веревки, державшие Атабека, и уничтожить их…

Мир-Джавад долго стоял, курил специально захваченные папиросы с анашой, не решаясь подойти к повозке, своими руками впервые приходилось делать грязную работу, до этого случая для черновой работы всегда находились подручные. Все же, когда подействовала анаша, он заставил себя подойти к повозке. Разрезать веревки, привязывающие к повозке тело, было бы минутным делом, если бы не одна деталь: было трудно найти в этом месиве то, что было когда-то руками или ногами. Мир-Джаваду пришлось снять рукавицы, чтобы их не запачкать, но руки-то нельзя уберечь, и, когда, наконец, Мир-Джавад отыскал веревки, разрезал их и с трудом выбрался из-под ветвей дерева на обочину, с его рук и с веревок, которые он держал, капала кровь. Мир-Джавад старательно зарыл подальше в сугробе вещественные доказательства, тщательно вычистил снегом руки и только облегченно вздохнул, избавившись от омерзительной работы, как его, неожиданно даже для него самого, вывернуло наизнанку, шоколад, которым его угостил Атабек, пропал даром. Но эта разрядка принесла облегчение. Мир-Джавад обтер снегом лицо и почувствовал себя свободным и счастливым, предвкушение награды за редкую удачу наполнило его такой радостью, что он стал смеяться: тихий смех все усиливался, все возрастал и возрастал, пока гомерический хохот не потряс своим кощунством небо, а лес не ответил ему эхом…