Охота на мух. Вновь распятый - Лев Златкин

Атабек, дрожа, якобы от озноба, закутался в шубу с головой. Охранник, сидевший впереди, взглянув на закутанного Атабека, перестал за ним следить, достал сигареты и закурил. А в это время Атабек следил за ним в специально оставленную щелочку в шубе и, улучив момент, хватил что есть силы охранника по затылку медной статуэткой Будды. То ли многовековая история была весома, то ли действительно статуэтка была увесистой, но удар получился блестящий: охранник, не пикнув, свалился с саней, а Атабек, вцепившись в вожжи, хлестанул лошадь и, дико завизжав, погнал сразу в лес по узкой дороге, которая, как он знал, выводила на шоссе, ведущее к аэродрому, недаром он так хорошо выполнял свои обязанности и разведал заодно что к чему. Сзади хлестанул выстрел, второй, но Атабек уже углубился в лес, и теперь деревья надежно укрывали его от пуль.

Атабек хлестал и хлестал лошадь и радостно смеялся.

— Удалось, удалось! — кричал он на весь лес и хохотал, хохотал. — Я всегда был удачливым!..

Атабек торопился. Ему нужно было успеть проехать эти длинные, слишком длинные пять километров быстрее, чем охранник успеет добраться до ближайшего телефона или до рации и сообщить начальству о побеге важного поднадзорного. Что он будет спешить спасти свою голову, Атабек не сомневался, поэтому и выжимал из единственной лошадиной силы все, что эта сила могла дать…

Выстрел прозвучал так тихо, что Атабек его и не услышал. Только лошадь на полном скаку рухнула на лесную дорогу, а Атабек по инерции вылетел из саней в глубокий сугроб… Когда он, яростно чертыхаясь, ругаясь матом и бранясь, выбрался из сугроба, то увидел Мир-Джавада, стоящего в нескольких шагах от него с пневматическим ружьем в руках, а за ним, на дороге, билась лошадь, силясь встать, она ногами взрыхляла лишь снег.

Мир-Джавад подошел к лошади, оглянулся на замершего Атабека, сунул дуло ружья лошади в ухо и спустил курок. Тихий хлопок, и лошадь вытянулась в последней судороге, а Мир-Джавад вернулся к ожидавшему смерти Атабеку.

— Жаль животное, — пояснил он. — Не могу видеть, как мучаются лошади, собаки, кошки. Пришлось пристрелить… Помню, раз в детстве увидел: на собаку упал с крыши камень, большой такой, от трубы, наверное, откололся кусок, и перебил ей хребет, представляешь, задние ноги у нее мгновенно парализовало, ползет бедняжечка и скулит, ползет и скулит, я целый день, целый вечер и полночи ревел, как маленький…

— Взял бы и вылечил! — насмешливо произнес Атабек, обреченно и отчаянно. — Кормил бы парализованную, на худой конец.

— Что ты? — удивился Мир-Джавад. — Она не выжила бы, но я ей помог: тем же камнем, что перешиб ей хребет, я размозжил ей голову, чтобы не мучилась.

Атабек побледнел.

— Ты меря тоже пристрелишь, чтобы не мучился? — спросил он так тихо, что Мир-Джавад едва расслышал.

— Скажу тебе честно: пристрелил бы с огромным удовольствием!

— Кого я породил, воспитал! — воскликнул Атабек, простирая руки к небу., — Ты слышишь, аллах, этого клятвопреступника?

— Ты меня породил, а я тебя убью! — засмеялся Мир-Джавад. — У одного большого иностранного писателя так написано.

— Неблагодарный! Я взял тебя в семью, женил на дочери…

— С ребенком в пузе! — засмеялся страшно Мир-Джавад. — Шуми, шуми, рассержусь, пущу тебе пулю в живот, раздену и брошу на съедение волкам, по-моему, это будет лишь справедливостью: ты им назавтра смерть уготовил, а они тобой сегодня закусят, помирать не так голодно будет… Правда, если я тебя пристрелю, Великий голову с меня снимет за самоуправство, так что черт с тобой, — живи… А жить-то хочется?

Неожиданно был задан этот вопрос, и Атабек не ждал его, но мгновенно ответил:

— Хочется!.. Хотя здешнюю жизнь назвать жизнью трудно.

— Но все же — жизнь! А ты, дурак старый, под пулю полез и наши головы под пулю подставил, если бы тебе удалось убежать, — с ненавистью заорал на Атабека Мир-Джавад.

— Что жаждет жизни, — бежит от смерти!.. Закон жизни! Что жаждет смерти, — стремится к ней! — Атабек горестно вздохнул.

— Руки назад, гном! И кругом на сто восемьдесят градусов! — скомандовал Мир-Джавад.

Атабек повиновался. Он чувствовал себя, будто бы из него вынули жизненный стержень, он лишь по привычке не рассыпается на части, а ходит еще по земле.

Мир-Джавад крепко связал ему руки приготовленной заранее веревкой и в рукавице нащупал статуэтку Будды. Сдернув рукавицу, он достал из нее статуэтку и стал с, интересом ее рассматривать.

— А-ай-ай, гном! При твоих-то миллионах и воровать государственное имущество, а использовать произведение искусства в качестве кастета — неэтично!

— А что это такое, ты знаешь хотя бы?

— Так, смутно!.. А теперь марш на повозку!

Атабек с трудом влез на повозку, ноги скользили, были словно неживые, а Мир-Джавад только насмешливо, наблюдал за ним, не делая ни малейшего движения, чтобы помочь ему. Атабек пыхтел, пыхтел, но о помощи не попросил, сам справился, гордость помогла.

Мир-Джавад связал Атабеку и ноги, а затем крепко прикрутил его к повозке.

— Теперь не убежишь! — с нескрываемым удовольствием шепнул он Атабеку на ухо. — Да, скажи мне, дорогой, куда это ты бежать собрался на одной лошадиной силе? А?.. Молчишь? Молчи, молчи, сам знаю, давно догадался: на аэродром намылился… Всех за дураков держишь, клянусь отца, один ты — умный, да?.. Старый дурак! Я с тебя ни на секунду глаз не спускал, эти двое из охраны светлейшего — камуфляж…

— Каким словам научился, вспомнить только, как ты разговаривал пятнадцать лет назад, когда я тебя пригрел, змей ты этакий, на своей груди. Подумать только: всего неделю назад я мог тебя растереть в порошок и сдуть, а теперь вот я в твоей власти…

— Это меня больше устраивает, чем наоборот!

— Впрочем, не в твоей, а твоего хозяина, ты — только бульдог, вцепившийся мертвой хваткой.

— Не собачься!

— Ио Сосун, вот кто решает мою судьбу. Я — последний из его друзей-соратников, но ему соратники не нужны, ему нужны бульдоги, как ты, таксы, как Скряб, овчарки, как Каган, и доги, как твой Гимрия, Главный инквизитор. Я один напоминал ему о том времени, когда он был не богом, а простым смертным, подчинялся и моим приказам и командам, и я только один знаю, сколько он убил своих товарищей…

— Клевета!

— А хочешь, я расскажу тебе, как он убил вторую жену, первая от него сбежала, спуталась с одним красавцем, не чета этому уроду рябому, Арчил потом ее убил, по приказу своего шефа, а красавец где-то влачит жалкое существование. Сосун поэтому и первого сына не признает, считает, что не от него, и он правильно думает, ты понимаешь, почему Васо — старший сын. Это только его вторая жена была идеалистка, увлеклась им, как же, в ее глазах он был борец. Свобода! Равенство! Братство!.. Сколько дураков попадалось на эту удочку в мировой истории, — не счесть… Так хочешь?..

— Зачем? — лениво зевнул Мир-Джавад. — Мне Васо и так все рассказал: напился до одурения, видно, надо было ему выговориться кому-то, а мне он доверяет полностью… Он уже маленьким любил прятаться в спальне за портьерой и подсматривать, что это там взрослые делают в постели… В тот день его мать слишком настойчиво требовала освободить ее школьного друга из тюрьмы, ручалась за него головой, Великий решил ее попугать, выхватил браунинг и закричал: „уходи! или я за себя не отвечаю“!.. А она ударила его по щеке… Ну, а светлейший случайно нажал на спусковой крючок…

— Я застал ее еще живой, — удивился Атабек, — но она мне ни слова не сказала из этого, только прошептала: „случайность, я неосторожно взяла пистолет“… — и умерла… Ты, наверное, не знаешь, что ее друга в тот же день освободили, дали ему крупную сумму денег и выслали за рубеж. Где-то живет до сих пор, на другом континенте.

— Нет, не знал, и Васо не знает… — Мир-Джавад усмехнулся гнусно и таинственно. — Васо с тех пор боится женщин.

— Хорошее было время! — вздохнул Атабек и выдохнул… — Ну, где твои шавки, дворняжки? Везите меня назад, проголодался я!.. Слушай, у меня в кармане же две плитки американского шоколада, давай поделим…

Мир-Джавад достал из кармана дохи Атабека две плитки шоколада, разломил одну плитку на дольки, половину вложил в рот Атабеку, другую половину съел сам, затем, не дожидаясь, когда Атабек доест свою половину, открыл вторую плитку и стал жадно грызть ее. И успел съесть половину, пока Атабек жевал и глотал забивший ему весь рот шоколад. Оставшуюся половину Мир-Джавад также разломил на дольки и стал скармливать по одной Атабеку.

— Никто не знает, что я здесь, так что придется вместо твоей лошади впрягаться мне.

— Ничего, я тебя вез многие годы на своем горбу! — опечалился Атабек.

— Ты знаешь, кажется, есть и другой выход!

Мир-Джавад впрягся вместо лошади, обрезав постромки, и потащил повозку, но не вперед, а назад, толкал ее и толкал, а Атабек, глядя на его налитое кровью от напряжения лицо, недоумевал, что за спектакль разыгрывает его зять.