Семена Перемен - Егор Александрович Данилов

всех этапах я делал копию исследования, почему-то это казалось важным с самого начала. Ну и, естественно, сделал копию самой книги. Передам тебе и то, и другое прямо сейчас. Не спорь, потратим на это еще немного времени, дойдем до кельи. Молодость всегда торопится. Но иногда стоит чуть-чуть задержаться, чтобы не наделать ошибок позднее.

Амаль смотрел на старика и восхищался им. В теле почти не осталось жизни, но ум работал быстрее, чем у большинства известных ему людей. Доживет ли Ирфан до того, чтобы завершить исследование?

Снова налетели образы молодости. Занятия, семинары, поглощение бесконечного потока новой информации. Сильный голос лучшего из учителей, объясняющего новый материал.

— Пойдем, Амаль, — старик встал. — Если… я не успею закончить свою работу — в моем возрасте это возможно — то по крайней мере буду знать, что она в надежных руках.

Глава 9. Под плач из аль-Джами

Дорога петляла между горных отрогов. Слева нависали неприступные скалы, красные, как песок аль-Джами, справа открывалась бездонная пропасть. Объединенный караван трех оазисов, вытянувшись в длинную цепь, медленно поднимался вверх, оставляя позади бескрайнюю Альмаутскую Пустыню и зной родной земли. С каждым днем по ночам становилось все холоднее, а утренние и вечерние переходы превратились в дневные и занимали три полноценных Оборота — всю светлую часть суток.

Как бы караван ни торопился, послы день ото дня становились мрачнее. Их настроение разносилось, словно болезнь, но, в отличие от болезни, с ним табибы были бессильны. Амаль не единожды задумывался о том, как множество личностей вдруг становятся единым целым. Как индивидуальное заменяется общим, как уныние или радость начинает охватывать каждого. Размышления авала имели практическую цель. Если что-то происходит, этим можно управлять. Однако необходимо найти способ, а его у Амаля не было. Не зная, как приободрить окружающих, он испытывал бессилие и переживал не меньше других.

Ночами его посещали страшные образы бойни, лица студентов, кровь и смрад Дома Чужестранцев. В воспоминаниях появлялись новые краски и детали, и он уже не был уверен, где то, что действительно видел, а где — игра воображения. Иногда во сне приходили предки. Что-то настойчиво требовали, а он затыкал уши руками и убегал куда глаза глядят, подальше от Университета и аль-Джами, подальше от убийств, которым не мог найти объяснения. Он несся через Пустыню, переплывал реки, прятался в лесах, но всякий раз, когда останавливался, видел одну и ту же картину: огромную Башню, занимавшую полнеба и медленно падавшую прямо на него. Он просыпался и не мог дышать, подскакивал с кровати и выходил из сакфа, делая вид, что собрался по нужде. Получалось ли обмануть этим Башира? Амаль очень в этом сомневался. Но верный друг молчал. Гигант знал: если авал посчитает нужным, поделится сам.

Мучали Амаля и мысли об Инас. Ночь с Амани была ошибкой. Не дала ничего, кроме неприятного осадка на душе и нескольких возбуждающих образов, которые то и дело возникали перед глазами. Она не забрала у авала тоску, не помогла справиться с разлукой. Скорее наоборот. Теперь еще больше хотелось увидеть Инас. Поговорить с ней, заметить радость и любовь в глазах. Словно они смыли бы с него все те неприятные чувства, которые накрыли после ночи с танцовщицей.

В случившемся Амаль начал винить Махира. Он не знал, зачем это шпиону, но, возможно, через Амани тот хотел вызнать у него что-то новое. Авал раз за разом прокручивал ту ночь в голове, вспоминая, о чем они говорили, и всякий раз выходило, что почти ни о чем. Танцовщица не задавала вопросов, и сама ничего не рассказывала. Она была поглощена действием, единением тел. А что же он? И он тоже. Но подозрения не уходили. Напротив, становились сильнее. Амаль сторонился шпиона и не хотел обсуждать случившееся. Иногда ловил на себе его взгляды, но старался сделать вид, что чем-то занят. Авал понимал, что это, вероятно, глупо, но ничего не мог с собой поделать.

Где-то за поворотом раздались окрики. Колонна остановилась. Амаль спешился и стал пробираться по узкой дороге вперед, обходя хайманов вдоль самого обрыва. Он не любил высоту и старался не смотреть под ноги. В пропасти справа тревожно завывал непривычно холодный ветер. Слева вздыхали уставшие животные и тихо переговаривались седоки.

Когда Амаль зашел за поворот дороги, выяснилось, что подвернул ногу один из хайманов. Несколько альмаутов пытались оттащить его в сторону, чтобы не мешать остальным. Места, однако, было немного, а животное, испытывавшее боль, сопротивлялось. Рядом стоял посол Бадр, скрестив руки на груди и явно нервничая.

— Собьемся с ритма, хайманы начнут уставать, — тревожно сказал он подошедшему Амалю. — Для многих нагрузка и так чрезмерна.

Амаль осмотрелся. Было очевидно, что оттащить крупное животное в сторону, так чтобы оно не мешало каравану, не получится.

— Придется его сбросить, — услышал он рядом голос Расула. — Вы сами это понимаете. Места здесь нет, да и что с ним делать? Оставить умирать?

Амаль кивнул, Бадр недовольно сплюнул:

— Духи Пустыни! Ненавижу такие дни. Это прекрасный хайман. Он прослужил мне верой и правдой множество лет.

— Все когда-нибудь заканчивается, — сказал Амаль. — Все мы смертны, посол. И все мы не знаем, какой из дней будет для нас последним.

— Вы правы, Амаль. Правы, Пустыня вас дери.

Посол был зол, и Амалю были понятны его чувства, поэтому он не стал обращать внимание на ругательства.

— Я должен сделать это сам, — плотно сжатые губы посла многое говорили о его чувствах. — Так, как учат нас предки.

Посол обнажил саблю и подошел к хайману. Положил руку на шею, провел по ней ладонью, успокаивая, как делал это множество раз. Заглянул в глубокие черные глаза. Животное задышало ровнее, чувствуя тепло и запах знакомой руки, посмотрело на хозяина в последний раз. Тот похлопал по загривку и нанес быстрый и точный удар над ключицей, в то место, где пульсировала вена. Развернулся, сплюнул, повторил в сердцах:

— Духи Пустыни! Ненавижу такие дни.

* * *

Семиградье открылось взорам неожиданно. В сторону чаши уходили бескрайние вереницы холмов, сменявшиеся полями и островками лиственного леса. Ржавые склоны гор со стороны серпа охватывали желто-зеленую долину до самого моря, а со стороны копья — вплоть до виджайских джунглей. Прямо перед ними, на расстоянии дневного перехода, возвышалась темная громада Башни Факела. Ее вершина была скрыта Завесой, а у подножия