Небо любви - Людмила Маркова

— Лу, пойдем искупаемся. — Сомов фамильярно обнял меня за плечи, ясно давая понять остальным, что нас связывает нечто большее, чем служба в одном экипаже.

Я словно невзначай, мельком взглянула на Майка. Мне показалось, что он смутился… А может, просто показалось?

Я мягко отстранила от себя Сомова — его демонстративная раскованность по отношению ко мне вовсе не входила в мои планы. Но из общения с ним я могла бы извлечь практическую пользу, то есть получить полезную информацию о Майке. Я быстро облачилась в купальник и уже через десять минут окунулась в объятия Атлантического океана. Сомов крутился рядом, прижимаясь ко мне в воде и пытаясь снять с меня трусики.

Я едва не захлебнулась соленой водой.

— Валерка, оставь меня, я хочу спокойно поплавать!

Я обожала океан! Здесь я чувствовала себя частичкой природы, свободной, молодой, здоровой и неуязвимой. Я ложилась на спину, доверяя себя этой огромной непостижимой стихии, сильной и прекрасной. Я ни о чем не думала, ни о чем не волновалась, я просто уходила в другое измерение. Океан смывал даже мой наркотический азарт.

— Лу! Я балдею от тебя, Лу! — возбужденно хрипел Сомов, возвращая меня в действительность. Его руки крепко прижимали к себе мои бедра, и пенистая волна накрыла нас с головой. Я отчаянно гребла руками, как ластами, чтобы глотнуть воздуха. Воспользовавшись этим моментом, Сомов вошел в меня с каким-то неистовством и замер. Не способная оказать ни малейшего сопротивления, я ощущала себя беспомощной мошкой, попавшей в сеть огромного паука. — Лу, у тебя там все так здорово, — выплескивая воду изо рта, отрывисто говорил Сомов. — Я еще не встречал такую, чтобы и такая классная была, и там, внутри, то же так чудненько. Я всю тебя чувствую. Всю. У тебя так плотно там облегает и сжимает мое естество, что у меня получится, даже не двигаясь.

Наша веселая компания уже погружалась в пучину Атлантики. Сомова, казалось, это нисколько не смущало.

— Отпусти меня, — просила я, продолжая бороться с волной руками, которыми не могла оттолкнуть темпераментного Сомова. Он еще сильнее прижался ко мне, напрягся, дернулся и я почувствовала, как внутри меня заработал мощный насос, заливающий в меня горячую струю. Нас снова накрыло волной, и в этот момент я уперлась ему в грудь, сумев вытолкнуть из себя его раздувшееся пульсирующее естество.

Я вышла на берег, боковым зрением чувствуя, как Майк отводит глаза в сторону. А может, просто его косящий глаз производил на меня такое впечатление. Не знаю. От моей упругой походки не осталось и следа, ноги дрожали от напряжения и слабо, неуверенно ступали по песку.

Ко мне подошла та самая Ольга, на глазах у которой зарождался наш роман с Северцевым, самая старшая из нас, трех стюардесс в экипаже, и к тому же самая мудрая и самая опытная. Самым выдающимся недостатком была ее зависть, которую она умело маскировала, но которая в конечном итоге змеей выползала из ее ушей, ноздрей и из всяческих других отверстий. Говорят, что «ревность переживает из-за своего добра, зависть из-за чужого». К своему добру Ольга тоже относилась очень трепетно.

— Послушай, Григорьева, ты не боишься простудиться, делая такие заплывы? — спросила она полушутливо, полусерьезно, одним словом двусмысленно.

Я уловила скрытый сарказм в ее словах, а наутро забилась в кашле. Сглазила меня Ольга. Хотя я в это и не верила никогда. Все очень просто объяснялось, мой хронический бронхит возник на почве переутомления. Я все лето работала почти без выходных.

Да, если бы мой любящий папочка в свое время не отправил меня, шестилетнюю дочь, в няньки в подмосковный город к своей бедной сестре, родившей мальчика от такого же бедного мужа, моя иммунная система не подвела бы меня так не вовремя. Я, тогда еще ребенок, ненавидела своего крошечного двоюродного братика. Каждое утро я грела ему бутылочки с молоком, кормила, пеленала, только что пеленок не стирала. В мои обязанности входила еще и прогулка. Тетя Валя жила на последнем этаже, в кирпичной пятиэтажке без лифта. Иногда соседи помогали спустить тяжелую коляску, в то время как я несла на руках запеленатого двухмесячного младенца. Если же некому было помочь, то все эти действия осуществлялись мною в два приема.

Немного позже задача облегчилась, я познакомилась с мальчиками и девочками во дворе, и они всячески помогали мне, находя в моих прогулках с братцем нечто вроде развлечения. Мальчишки, к примеру, любили разбегаться с коляской, из которой доносился дикий рев, затем отпускать ее, соревнуясь, кто толкнет дальше.

Как и всякому ребенку, мне хотелось бегать, прыгать, играть с такими же, как и я, детьми, фантазировать и читать сказки. Я ненавидела этого ни в чем не повинного малыша, для которого нужно было просто найти взрослую няню или устроить его в ясли. Папе ничего не стоило бы помочь своей бедной родственнице, заплатив за няню, ведь помогал же он совершенно чужим людям. Но в отношении своих близких у него выработались собственные принципы, понятные только ему одному. Иногда, оставаясь в одиночестве, я бросалась на колени и плакала, сложа руки и глядя вверх, желая увидеть там ангела.

«Мамочка, любимая, прошу тебя, забери меня отсюда поскорее, я не могу так больше жить, я просто умру скоро», — шептала я. Но моя прекрасная мама, внучка дворянина (дед-картежник, правда, немного подпортил корни), прекрасно играющая на фортепьяно и завораживающая своим контральто, беспрекословно слушалась пролетария-папочку, но все же не выдержала и ушла от него к воспитанному в культурных русских традициях доценту. Папа не отдал меня маме, невзирая на ее мольбы и горькие слезы, а я тогда не понимала, что теперь весь его гнет обрушится на меня.

Иногда я надевала белый халат (тетя Валя работала в лаборатории, и у нее всегда висела в гардеробе пара накрахмаленных халатов), брала в руки иголку, смазывала ее спиртом и говорила, удовлетворяя свои садистские наклонности: «Врач пришел, будем делать укол». Ребенок однозначно реагировал на белый халат, заходясь от плача. Тетя Валя с дядей Петей вызывали работников санэпидемстанции, решив, что причиной красных точек на пухленькой попе их дитяти были укусы заведшихся в доме клопов. Я торжествовала!

Теперь между мной и братом дружеские и теплые отношения. Он всегда готов помочь мне в трудную минуту и в ответ на мои слова благодарности говорит: «Ну что ты, Лу, ведь ты когда-то воспитывала меня, я всю жизнь перед тобой в долгу». В такие минуты мне становится стыдно за свои давние проделки.

Единственной отдушиной в те годы были редкие вечера, когда меня отпускали на каток. С четырех лет я занималась фигурным катанием, которое мне приносило самую большую радость.