Жизнь способ употребления - Жорж Перек

Все шло как нельзя лучше, и чета Френель уже строила планы на будущее, мечтая завести ребенка и выехать из своей узкой каморки. Но однажды утром, в октябре тысяча девятьсот двадцать девятого года, когда Алиса была уже на шестом месяце беременности, Анри исчез, оставив жене лаконичную записку, в которой объяснял, что за кухонной плитой он умирает от скуки и уезжает, чтобы осуществить свою давнюю мечту: стать актером.

Алиса Френель восприняла новость с поразительным спокойствием: в тот же день она наняла повара и взялась очень энергично руководить своим заведением, ослабив бразды правления лишь однажды, чтобы родить щекастого мальчугана, который был окрещен Гиленом и тут же определен к кормилице. Что касается мужа, то никаких попыток его отыскать она не делала.

Она встретилась с ним через сорок лет. За это время ресторан успел захиреть, и она его продала; Гилен вырос и завербовался в армию, а сама Алиса, пользуясь рентой, продолжала жить в той же самой комнатушке и тушить на краю газовой плитки с облупившейся эмалью налима по-американски, говядину с луком и чесноком в маринаде, телятину с сельдереем и пореем в сметане, ягнятину с морковью в белом вине и прочие наполнявшие черную лестницу восхитительными запахами яства, которыми она иногда угощала соседей.

Анри Френель бросил все не из-за какой-то актрисы — как всегда считала Алиса, — а действительно ради театра. Как разорившийся дворянин, что в один прекрасный день уходил с Бродячими Актерами Великого Века, которые накануне под проливным дождем забредали во двор его ветхого замка в поисках приюта, Анри пустился странствовать с четырьмя товарищами по несчастью, провалившимися на экзаменах в театральную школу и уже отчаявшимися вообще где-либо играть. Труппа состояла из двух близнецов по имени Изидор и Люка, высоких и сильных уроженцев Юра́, игравших матаморов и героев-любовников, одной инженю родом из Тулона и одной несколько мужиковатой дуэньи, которая была всеобщей любимицей. Изидор и Люка перегоняли два грузовичка, обустроенные под кибитки, и устанавливали подмостки, Анри отвечал за кухню, счета и режиссуру, инженю Люсетта рисовала, шила и, главное, штопала костюмы, а дуэнья Шарлотта занималась всем остальным: мытьем посуды, уборкой в кибитках, покупками, завивкой и глажкой в последнюю минуту и т. д. У них было два раскрашенных задника: первый, с изображенным в перспективе дворцом, использовался с равным успехом для постановок Расина, Мольера, Лабиша, Фейдо, Кайаве и Куртелина; второй, подобранный в каком-то церковном приюте, представлял Вифлеемские ясли: благодаря двум фанерным деревьям и искусственным цветам они превращались в Заколдованный Лес, где разворачивалось действие самой успешной пьесы из их репертуара, пост романтической драмы «Сила Судьбы», не имевшей никакого отношения к Верди и в свое время прославившей бульварные подмостки «Театр де ла Порт Сен-Мартен» и шесть поколений антрепренеров: Королева (Люсетта) усматривает свирепого разбойника (Изидора), висящего на дыбе под раскаленным солнцем. Она сочувствует ему, подходит, дабы утолить его жажду, и замечает, что он молод, недурен собой и весьма мил. Под покровом ночи она его освобождает, предлагает ему бежать и укрыться в густом лесу, пока она не приедет за ним в своей королевской карете. Но в этот момент во главе своей армии (Люка и Френель) появляется блестящая воительница (Шарлотта) в позолоченном картонном шлеме:

— Королева Ночи, ты освободила юношу, который принадлежал мне! Готовься биться против армии Дня! Битва среди лесной чащи продлится до самой зари! (Exeunt omnes. Гаснет свет. Пауза. Раскат грома. Фанфары.)

И вот выступают две Королевы в шлемах с султанами, в доспехах, усыпанных драгоценными камнями, в перчатках-крагах, обе при длинных копьях и картонных щитах, украшенных один — сверкающим солнцем, другой — лунным месяцем на фоне звездного неба, обе верхом на сказочных животных, один из которых похож на дракона (Френель), другой — на верблюда (Изидор и Люка), чьи шкуры были сшиты неким венгерским портным с авеню дю Мэн.

С остальным не менее жалким реквизитом — табурет с ножками крест-накрест вместо трона, пружинный матрац и три подушки, черный шкафчик для нот, щиты, сбитые из старых ящиков и с помощью заштопанного зеленого драпа превращавшиеся в письменный стол с красными углами, заваленный бумагами и книгами, сидя за которым мечтательный кардинал, но не Ришелье, а его тень — Мазарини (Френель) решает послать в Бастилию за состарившимся заключенным, а именно Рошфором (Изидор), и поручает это задание лейтенанту черных мушкетеров, а именно д’Артаньяну (Люка), — в костюмах тысячу раз перекроенных, перешитых, перештопанных, переделанных с помощью клейких лент, скрепок, булавок, при свете двух ржавых прожекторов, то и дело сменяемых и через раз выходящих из строя, труппа ставила исторические драмы, комедии нравов, великих классиков, мещанские трагедии, современные мелодрамы, водевили, фарсы, кукольные представления в духе гранд-гиньоля, а также инсценировки таких произведений, как «Без семьи», «Отверженные» или даже «Пиноккио», где Френель исполнял роль Совести Джимини: старый подкрашенный фрак, в котором он выходил на сцену, ассоциировался с телом сверчка, а две приклеенные на лоб пружины, увенчанные пробками, заменяли усики.

Они играли на школьных дворах, в скверах перед мэриями, на площадях невообразимых предместий, где-нибудь в глуши Севенн или в Верхнем Провансе, каждый вечер проявляя чудеса выдумки и фантазии, выступая в одной и той же пьесе в шести ролях и двенадцати костюмах, перед публикой, состоявшей из десятка дремавших взрослых в воскресных нарядах и полутора десятка детей в беретах, вязаных шарфах и галошах, которые пихали друг друга локтями и давились от смеха, когда сквозь порванное платье молодой актрисы виднелись розовые трусики.

Спектакли срывались из-за дождя, грузовики отказывались заводиться, за несколько минут до выхода на сцену мсье Журдена бутылка с маслом проливалась на единственный презентабельный костюм Людовика XIV — вышитый цветами небесно-голубой бархатный камзол с кружевными манжетами, на груди героинь высыпали неприличные фурункулы, но в течение трех лет они не сдавались. А потом, за одну неделю, все вдруг развалилось: как-то ночью Люка и Изидор сбежали, угнав один из грузовичков и забрав недельную выручку, которая в кои-то веки оказалась не совсем плачевной; через два дня Люсетта ушла с глуповатым кадастровым агентом, который безуспешно волочился за ней уже третий месяц. Шарлотта и Френель продержались еще две недели, пытаясь вдвоем играть репертуарные пьесы и позволяя себе тешиться ложной надеждой, что им не составит труда восстановить труппу, едва они окажутся в каком-нибудь большом городе. Они добрались до Лиона и там с обоюдного согласия расстались. Шарлотта вернулась к родителям, швейцарским банкирам, для которых театр всегда был занятием в высшей степени греховным, а Френель присоединился к труппе бродячих циркачей, направлявшейся в Испанию и состоявшей из человека-змеи в бессменном тонком чешуйчатом трико, который, изгибаясь, проползал под раскаленной пластиной, установленной в тридцати сантиметрах от земли, и пары карлиц, — одна из них на самом деле оказалась карликом, — которые исполняли номер сиамских близнецов с банджо, трещотками и шансонетками. Что касается Френеля, то он стал «Мистером Мефисто», магом, прорицателем и целителем, которого зазывали коронованные особы со всей Европы. Красный смокинг с гвоздикой в петлице, цилиндр, трость с бриллиантовым набалдашником и неуловимый русский акцент — таким он являлся зрителям: он доставал из высокого и узкого кожаного чемодана без крышки большие колоды таро, раскладывал на столе прямоугольник из восьми карт и с помощью лопаточки из слоновой кости посыпал их серо-голубым порошком; это был всего лишь размельченный галенит, но Френель величал его Галеновым Веществом, приписывая ему опотерапевтические свойства, способные лечить любые заболевания в прошлом, настоящем и будущем, и в частности рекомендуя его при удалении зубов, мигренях и головных болях, менструальных недомоганиях, артритах и артрозах, невралгиях, судорогах и вывихах, коликах и камнях, а также прочих недугах, в зависимости от места, времени года и нравов присутствующей публики.

Два года ушло на то, чтобы пересечь Испанию, затем они перебрались в Марокко, спустились до Мавритании и Сенегала. Году в тысяча девятьсот тридцать седьмом они отплыли в Бразилию, добрались до Венесуэлы, Никарагуа, Гондураса и, в итоге, одним апрельским утром тысяча девятьсот сорокового года Анри Френель уже один, с семнадцатью центами в кармане, очутился в Нью-Йорке (NY, USA), на скамейке возле церкви Сент-Марк в Боуэри, перед наклонно возложенной у деревянного портика каменной плитой с надписью, гласящей, что сия церковь, датируемая 1799 годом, является одним из 28 американских строений, возведенных до 1800 года. Он отправился просить о вспоможении у местного пастора, и тот, вероятно, тронутый акцентом просителя, согласился его выслушать. Услышав, что Френель был шарлатаном, иллюзионистом и актером, священник грустно покачал головой, но, узнав, что он заведовал рестораном в Париже и среди прочих клиентов принимал у себя Мистангет, Мориса Шевалье, Лифаря, жокея Тома Лэйна, Нунжессера и Пикассо, широко улыбнулся и, направившись к телефону, заявил французу, что на этом его невзгоды закончились.