Жизнь способ употребления - Жорж Перек

Вален познакомился с Винклерами через несколько дней после их переезда на улицу Симон-Крюбелье, на ужине у Бартлбута, куда они все трое были приглашены. Его сразу же привлекла к себе эта мягкая и насмешливая женщина, которая взирала на мир так спокойно и просто.

Ему нравилось, как она откидывает волосы назад; ему нравилось, как она уверенно и в то же время грациозно опирается на левый локоть перед тем, как кончиком тонкой, как волос, кисти навести микроскопическую зеленую тень на чье-то глазное яблоко.

О своей семье, о своем детстве, о своих путешествиях она почти никогда ему не рассказывала. Лишь однажды обмолвилась, что ей приснился загородный дом, в котором еще девочкой она проводила каждое лето: большое белое строение, заросшее вьющимися клематисами, с чердаком, которого она побаивалась, и маленькая тележка, которую тянул ослик, откликавшийся на ласковое прозвище Бонифаций.

Несколько раз, когда Винклер запирался в своей мастерской, они прогуливались вдвоем. Они шли в парк Монсо, где следовали вдоль железной дороги малого кольца по бульварау Перейр или выбирались посмотреть какую-нибудь выставку на бульваре Осман, авеню де Мессии, улице дю Фобур Сент-Оноре. Иногда Бартлбут вез их всех троих к замкам Луары или сманивал на несколько дней в Довиль. А как-то летом тысяча девятьсот тридцать седьмого года даже пригласил их на свою яхту «Алкиона», которую перегонял вдоль адриатического побережья, и проплавал с ними два месяца между Триестом и Корфу, показывая розовые дворцы Пирана, отели в духе fin-de-siècle Портороза, диоклетиановы руины Спалато, мириады островов Далматии, Рагузу, ставшую спустя несколько лет Дубровником, и изрезанные очертания Бока-Которска и Черногории.

Во время этого незабываемого путешествия, как-то вечером, на фоне зубчатых стен Ровиньи, Вален признался молодой женщине в любви, но в ответ получил лишь неземную улыбку.

Сколько раз он мечтал убежать с ней или от нее, но их отношения оставались прежними, одновременно близкими и далекими — нежными и безнадежными узами непреодолимой дружбы.

Она умерла в ноябре тысяча девятьсот сорок третьего года, родив мертвого ребенка.

Всю зиму Гаспар Винклер провел, сидя у стола, за которым она работала; он перебирал один за другим предметы, которые она трогала, которые она рассматривала, которые она любила: стеклянный камень с белыми, бежевыми и оранжевыми прожилками, маленький нефритовый единорог, чудом оставшийся от дорогого шахматного набора, и флорентийская брошь, которую он подарил ей, прельстившись микроскопической мозаикой с изображением трех маргариток.

А потом, однажды, он выбросил все, что было на столе, сжег сам стол, отнес Рибиби к ветеринару на улице Альфред-де-Виньи и попросил его усыпить; он выкинул книги и витую деревянную этажерку, сиреневое стеганое одеяло, английское кресло с низкой спинкой и черной кожаной обивкой, в котором она сидела, — все, что хранило ее присутствие, все, что хранило ее прикосновение, — оставив в комнате лишь кровать и, напротив кровати, эту меланхоличную картину с тремя мужчинами в черном.

Затем он вернулся в мастерскую, где в конвертах с аргентинскими и чилийскими марками одиннадцать еще не тронутых акварелей ожидали своей очереди превратиться в пазлы.

Сегодня бывшая мастерская — это серая от пыли и печали комната, пустое и грязное помещение с выцветшими обоями; за приоткрытой дверью в обветшалый туалет можно увидеть раковину в ржавчине и разводах, на выщербленной кромке которой стоит початая бутылка апельсинового напитка «Pschitt», успевшего за два года совершенно позеленеть.

Глава LIV

Плассаер, 3

Адель и Жан Плассаеры бок о бок сидят за своим бюро, серым металлическим сооружением, оснащенным подвесными картотеками. Рабочая поверхность стола завалена открытыми бухгалтерскими книгами с длинными колонками, исписанными аккуратным почерком. Свет падает от старой керосиновой лампы на латунной подставке с двумя зелеными стеклянными шарами. Рядом — бутылка виски «McAnguish’s Caledonian Panacea», на этикетке которой изображена ликующе разбитная маркитантка, подносящая выпивку усатому гренадеру в меховой шапке.

Жан Плассаер — мужчина низкорослый и скорее полноватый; на нем пестрая вычурная рубашка в духе «карнавал в Рио» и галстук — по сути, стянутый плетеным кожаным кольцом черный шнур с двумя блестящими наконечниками. Перед Жаном стоит щедро усыпанная этикетками, марками, штемпелями и печатями красного воска белая деревянная шкатулка, из нее он только что достал пять серебряных брошей со стразами, на которых изображены в стиле ар деко пять спортсменок: пловчиха, плывущая кролем посреди расходящихся гирляндами волн; лыжница на скоростном спуске; гимнастка в балетной пачке, жонглирующая горящими факелами; гольфистка с занесенной клюшкой; прыгунья, выполняющая безукоризненный прыжок в воду с разведенными в стороны руками. Четыре броши Плассаер разложил в ряд на бюваре, а пятую — с прыгуньей — показывает жене.

Адель — маленькая суховатая женщина лет сорока с тонкими губами. Она одета в красный бархатный костюм, отороченный меховым воротником. Чтобы рассмотреть указанную мужем брошь, она оторвала глаза от книги, которую в тот момент читала: это объемный путеводитель по Египту, открытый на развороте, воспроизводящем отрывок одного из первых известных словарей по египтологии «Великолепная Книга Чудес, кои можно обозреть во Эгипте» (Лион, 1560):

Иероглифики: резные священные образы. Так назывались буквы древних мудрецов эгипетских, посредством коих составлялись описания разных дерев, трав, зверей, рыб, птиц, приспособлений как природных, так и искусственных, и кои означали их вид и свойства.

Обелиски: высокие и длинные каменные шпили, широкие внизу и постепенно завершаемые острием вверху. Оные имеются: один цельный в Риме подле храма святого Петра и другие в прочих местах. На тех шпилях около берегов морских зажигали огонь, дабы светить мореплавателям в бурю и назывались оне обелисковые светочи.

Пирамиды. Большие строения из камня или квадратного кирпича, широкие внизу и острые вверху, формой подобные пламеню. Оные можно во множестве видеть на Ниле, подле Каира.

Катадупы Нила. Место в Этиопии, где Нил падает с высоких гор с таким страшным грохотом, что соседствующие жители почти все глухие, как пишет Клаудий Гален. Грохот слышен в трех днях пути, как от Парижа до Тура. См. Птол., Цицерон «Сон Сципиона», Плин. кн. 6, гл. 9 и Страбон.

Торговцы индианщиной и прочими экзотическими аксессуарами, Плассаеры организованны, результативны и, как они сами говорят, «профессиональны».

Их первая встреча с Востоком совпала с их знакомством, тридцать лет тому назад. В тот год местный комитет банка, в котором они оба проходили стажировку, он — в Обервилье, она — в Монруж, организовал для своих служащих путешествие во Внутреннюю Монголию. Сама страна показалась им мало привлекательной; Улан-Батор оказался большим поселком с редкими административными постройками в типично сталинском стиле, а пустыня Гоби не могла предложить взору ничего, кроме лошадей да улыбчивых широкоскулых монголов в меховых шапках; зато места, где они останавливались — по пути туда — в Персии, и — на обратном пути — в Афганистане, их действительно заинтересовали. Обоюдная склонность к путешествиям и махинациям, более чем богатое воображение, редкая способность к некоей богемной изворотливости — все это привело к тому, что они оставили банковские окошки — которые и в самом деле не сулили им ничего увлекательного — и стали старьевщиками. Имея в своем распоряжении подъемный капитал в несколько тысяч старых франков и отремонтированный грузовичок, они начали собирать хлам по чердакам и подвалам, прочесывать сельские распродажи; на тогда еще мало посещаемом блошином рынке Ванв они предлагали слегка помятые трубы, недоукомплектованные энциклопедии, стертые серебряные вилки и декоративные тарелочки («Скверный фарс»: один мужчина предается послеобеденному отдыху в саду, а другой, подкравшись, заливает ему в ухо какую-то жидкость; «Куда подевались полы шинели?»: взбешенный сельский полицейский стоит между деревьев, в сросшихся кронах которых видны фигурки двух спрятавшихся ухмыляющихся озорников; или юный шпагоглотатель в костюме моряка, под которым красуется надпись: «Талант всегда прорвется»).

Конкуренция была серьезной, и при всем их отменном чутье опыта им не хватало; не раз сбывали им целые партии товара, в которых не оказывалось ничего интересного; все их удачные сделки были связаны с нераспроданными запасами старой одежды: куртки летчиков, американские рубашки с воротником на пуговицах, швейцарские мокасины, футболки, шапки в стиле Дэйви Крокетта и джинсы позволяли им в те годы если не развернуться, то хотя бы выжить.