Год, прожитый по-библейски - Эй Джей Джейкобс

Когда я впервые прочел притчу о блудном сыне, был ошарашен. Ужасно жалел старшего брата. Бедняга столько лет трудился, а его брат сбежал, прожигал жизнь, а потом вернулся и получил целый пир в свою честь? Это кажется возмутительно несправедливым.

Но это если рассуждать математически. Если воспринимать жизнь как балансовый отчет. В прощении есть особая прелесть, особенно если оно выходит за пределы рационального. Безусловная любовь – нелогичное, но великое и мощное чувство.

На всяком месте очи Господни: они видят злых и добрых.

День 271. В седьмом классе у меня была бредовая идея. Я считал, что девочки, которые мне нравятся, возможно, наблюдают за мной. Не в школе, конечно. Там они меня игнорировали. Но когда я был один в комнате, они наблюдали. Не знаю точно, как им это удавалось (Телепатия? Скрытые камеры, как в «Шоу Трумана»?[212]), но мне приходилось нелегко.

Надо было казаться крутым на случай, если меня видит Ким Гликман. Я ставил пластинку Дэвида Боуи не из желания его послушать, а чтобы Ким подумала, что у меня есть такое желание. Я залихватски-непринужденно чистил зубы – пусть она знает, как я крут даже в это время. А может, ей нравятся бунтари? Поэтому иногда я изображал Сида Вишеса[213] и делал что-нибудь безумное – например, кидал школьную папку на трех кольцах через всю комнату и смотрел, как страницы сыплются на пол. (Потом я пятнадцать минут собирал их и вставлял в папку.)

Грустно, я знаю. К счастью, в девятом классе я избавился от наваждения. Однако и сейчас у меня бывает похожее чувство. Ким точно меня не видит. Но, может, видит другое существо. Тот, кто следит за моей жизнью и за жизнью всех нас. Мое существование – не бессмысленный набор действий, поэтому к каждому решению надо относиться серьезно. Не знаю, каким будет воздаяние и будет ли оно. Но кто-то записывает все в Книгу жизни.

Проплыв около двадцати пяти или тридцати стадий, они увидели Иисуса, идущего по морю и приближающегося к лодке…

День 272. Мой шурин Эрик – отнюдь не воплощение такой библейской добродетели, как скромность. Он гордый человек.

Эрик учился в Гарварде, о чем нередко напоминает, и до безобразия умен, чего тоже не скрывает. Он читает лекции обо всем – от договоров ОСВ-2 до символизма в романах Золя. Я думаю, если бы Эрик жил в библейские времена, он был бы главным архитектором Вавилонской башни.

Но сейчас он пишет докторскую по социальной психологии в Колумбийском универститете и поэтому говорит: «Люди – презанятный биологический вид». Как будто все наши усилия нужны для его интеллектуальных забав.

Когда я участвовал в «Кто хочет стать миллионером?», то звонил ему с вопросом. Выбор казался очевидным. Но когда я дошел до тридцати двух тысяч долларов и позвонил ему, он сел в лужу. Это был один из самых горько-сладких моментов в моей жизни: горьких, потому что я потерял тридцать две тысячи, и сладких, потому что мне казалось, он усвоит урок: гордыня предшествует падению.

Не вышло. Фиаско с «Миллионером», кажется, нисколько не задело его эго. Он до сих пор с удовольствием давит меня своими знаниями. И, к сожалению, этот человек читает все подряд.

Сегодня он пришел к нам домой и с восторгом рассказывает о последней прочитанной статье на религиозную тему:

– Так ты слышал, что научно обосновали, как Иисус ходил по воде?

– Нет.

– Якобы на тот момент в Средиземноморье сложились такие условия, что в Галилейском море появились айсберги.

– Понятно.

Эрик усмехается. На самом деле, по его мнению, научные объяснения чудес недостойны серьезного обсуждения. Это, как ему кажется, бредовая наука: все равно что исследование физических явлений в мультфильмах о Хитром Койоте и Дорожном Бегуне[214].

Но для меня эти исследования представляют настоящую проблему.

Реки в Египте стали кроваво-красными? Это могли быть красные водоросли или вулканический пепел. На землю спустилась тьма? Возможно, это был хамсин, горячий ветер с Сахары, который поднял песчаный вихрь. Моисей в Мерре сделал горькую воду сладкой с помощью дерева? Вероятно, он использовал ионообменную смолу. Я, конечно, представления не имею, что это такое. Но звучит убедительно.

Мне не нужны научные объяснения чудес. Они слишком созвучны моему внутреннему скепсису, который до сих пор силен.

Я знаю много верующих, которые считают чудеса мифами, а не правдой. Они говорят: нам необязательно верить, что Иисус Навин действительно остановил солнце в небе, чтобы закончить битву. История все равно прекрасна и вызывает в нас отклик, даже если он и не продлил день с Божьей помощью. И, наверное, если к концу года я стану религиозным, то примкну к этому лагерю. Но если воспринимать все буквально, надо по крайней мере постараться поверить, что так оно и было и что Бог нарушил естественный порядок вещей. Мое сознание отчаянно сопротивляется, и, как и в случае с креационизмом, я не уверен в успехе. Утешение мне дает свежепрочитанная книга. Она называется «Битва за Бога»[215], и написала ее Карен Армстронг – бывшая монахиня, ставшая религиоведом.

Армстронг приводит любопытный аргумент: люди в библейские времена не верили в чудеса. Или верили не так, как сегодняшние фундаменталисты. Она считает, что древние видели мир одновременно в двух плоскостях. Одной был «логос», другой – «миф». Логос был рациональной и практической стороной, фактическим знанием, которые они использовали, возделывая землю и строя дома. Миф – истории, которые придавали их жизни смысл. Например, история об Исходе должна была восприниматься не как факт, а как предание, важнейшая идея которого – свобода от угнетения. Древние не обязательно верили, что все было именно так, как рассказывалось, – и шестьдесят тысяч человек сорок лет таскались по пустыне. Но в предании была правда в широком смысле, и она придавала смысл их жизни.

По мнению Армстронг, фундаментализм – современный феномен. Это попытка соединить логос и миф и превратить легенду в научную правду. Я не вполне согласен с ее тезисом. Мне кажется, где-то она выдает желаемое за действительное. Не думаю, что библейское сознание так четко делило мир на белое и черное. Но если бы пришлось выбирать между ее теорией и фундаментализмом, я бы склонился в пользу первого.

Кто ударит отца своего, или свою мать, того должно предать смерти.

День 273. Джаспер просыпается после тихого часа, и я иду к нему. Он стоит на краю кроватки, на голове торчит вихор, как у Альфа[216], а в руке он сжимает пластмассовую кеглю, которая дает ему чувство безопасности.

Я поднимаю его. Джаспер ухмыляется. Значит, он собирается сделать нечто очень остроумное. И тут он бьет меня кеглей по лицу.

– Не делай так, – говорю я сердитым голосом Джеймса Эрла Джонса[217].

Для него это сигнал: «Давай-ка еще раз, да посильнее». Поэтому он размахивается и снова бьет меня по лицу. А потом еще раз. Это мощные удары, от которых на лбу остаются красные следы.

– Джаспер! – говорю я, – проси прощения!

Джаспер продолжает улыбаться.

– Нельзя бить людей кеглей по лицу. Это очень опасно. Никогда так не делай.

Он смотрит на меня сначала озадаченно, а потом сердито. Как я мог не увидеть юмора в безупречном маневре «кеглей по лицу»?

– Извинись передо мной, пожалуйста.

– Нет.

– Извинись.

– Нет.

Плохо дело.

Согласно еврейской Библии, тех, кто бьет родителей, можно наказать смертной казнью. Вместо этого я подставляю другую щеку. Я игнорирую сына.

Игнорировать сына-бунтаря – это, по совпадению, стратегия, рекомендованная светской книгой для родителей, которую я прочел несколько месяцев назад. И я ставлю его на пол, поворачиваюсь спиной и складываю руки. Я похож на модель, позирующую для этикетки чистящего средства.

Он начинает хныкать.

– Извинись, и мы сможем поиграть, – предлагаю я.

– Нет.

– Нельзя бить людей, – говорю я.

Говорю решительно, осознавая, что за мной тысячи лет традиции.

Я по-прежнему стою к нему спиной. Он хватает меня за ногу.

– Эй Джей! – кричит он. – Эй Джей! Эй Джей!

Двухлетний ребенок зовет отца, а тот не отзывается. Душераздирающе. И этот отец я. Убийственная ситуация. Но Джаспер все еще упрямится и не хочет извиняться.

Библия утверждает, что важно наказывать детей, если вы их любите. Я думаю, это парадоксальный совет. Лучшее наказание должно быть жертвой: вы жертвуете приятным времяпровождением и сиюминутными проявлениями любви ради лучшего будущего для ребенка.

Джаспер топает, дуется, бормочет себе под нос. Это самая длинная наша ссора. Наконец, через четыре часа, он находит меня в гостиной и говорит тихим голосом, печально опустив глаза: