Воспоминания "Встречи на грешной земле" - Самуил Алёшин

Потом Эренбург поинтересовался моими литературными пристрастиями и сообщил о своих. Тут наши вкусы разошлись. Узнав, что я люблю Франса, Шоу, Бальзака и могу перечитывать «Войну и мир» с любого места и без конца, он сказал:

«Франса не люблю. И Шоу тоже. Немного люблю Флобера. Кое-что Бальзака, «Горио», например. Люблю Вольтера — «Кандид». Чувствую, что «Война и мир» — это вершина романа, но не люблю».

Признаться, мне почудилось, что он немного кокетничал.

Я пробыл у него более часа, и в конце встречи Эренбург, возвращая мои работы, сказал:

«Драматургическая хватка у вас есть. Приходите время от времени и приносите свои вещи. Может, мне поговорить с кем-нибудь?»

Я поблагодарил и заметил, что пришел к нему только ради того, чтобы услышать советы и критику. Пробивать же свои работы в печать и на сцену я раз и навсегда решил сам.

На этом мы расстались. А следующая встреча состоялась только спустя три года. Все это время я был занят

писанием рассказов — их продолжали публиковать (а начали еще до войны) и стали читать по радио, причем весьма хорошие артисты: О.Абдулов, Э.Каминка, Р.Плятт и другие. Кроме того, я написал еще две пьесы — «Тогда в Севилье» и «Гоголь», которая стала потом 2-й частью дилогии. И, разумеется, предлагал их театрам. Но опять же, безрезультатно, по тем же причинам. Все это приходилось совмещать с работой в научном институте, где у меня была лаборатория.

Но, написав «Гоголя», я захотел показать его Илье Григорьевичу. Кроме того, пусть он увидит, что я не сдался и пишу «что хочу и как хочу».

Встреча состоялась 5 февраля 1948 года. На этот раз он прочитал пьесу быстро. Вот его слова:

«Я не компетентен судить об этой пьесе. Я не драматург и не знаток Гоголя. Но я не согласен с мотивами, которыми в пьесе объяснено, почему Гоголь сжег 2-ю часть «Мертвых душ». Я не верю, что он ее сжег, потому что прозрел. Конечно, каждый волен вложить человеку любые предсмертные мысли. Но мне неизвестно ни одного подтверждения вашей концепции. Думаю, Гоголь до конца своей жизни был религиозным фанатиком и больным человеком. Он считал свою деятельность подвигом, а плоды ее — добром. Корни этого следует искать раньше. Они в отрыве Гоголя от российской действительности и в его мировоззрении. — И повторил: — Нет, не верю в его прозрение. А если б оно и произошло, то причиной было бы воспоминание о веселых, удачных страницах, а не появление Тараса Бульбы. Тарас Бульба — фигура не положительная, как сейчас думают. Наоборот. В 1918 году мы смотрели на него иначе. И были правы».

Опять монолог. Но он отличался от прошлого тем, что произнесен был с некоторым раздражением. Точно Эренбург спорил с кем-то. И у меня опять мелькнула мысль — не с собой ли, тогдашним и теперешним?

Я возразил, что когда писал, мне не нужны были чьи-то подтверждения. Я любил Гоголя и просто не мог примириться с тем, что сожжение второго тома произошло в припадке безумия, а не ощущения того, что отец Мат-

вей толкает его на порочный путь. В результате художник победил, и второй том был уничтожен. Но более сил не осталось, и Гоголь умер.

Не думаю, что я убедил Эренбурга. Тем не менее под конец он хоть похвалил автора за то, что тот «пишет, что хочет и как хочет». Даже предложил связать меня с Константином Симоновым, который редактировал тогда «Новый мир». Но я, верный своей установке, поблагодарил и отказался.

Прошли годы, и до меня доходили лишь слухи об Эренбурге. При его необычном для того времени свободном пребывании за границей, Эренбургу приходилось терпеть и преодолевать зависть, неприязнь, а то и открытую враждебность.

Правда, в одном случае ему пришлось промолчать.

Когда война стала подходить к концу, Сталин решил, что пора менять тон в отношении немцев. И тогда некто Александров, «прославившийся» потом участием в некотором заведении, написал статью «Товарищ Эренбург упрощает». Статью опубликовали в «Правде», и там были высказаны поучения Эренбургу. Дескать, надо знать, когда призывать к уничтожению и кого, а когда помалкивать. Так как Эренбург понимал, что без указания Сталина эта статья не могла бы появиться, ему пришлось проглотить пилюлю.

Зато при других обстоятельствах, не помню уж на каком совещании, ему удалось найти иной выход. Там подвергли уничтожающей критике его последнюю книгу. И когда для ответа Эренбург вышел на трибуну, все ждали от него только покаяния. Но он сказал: «Я внимательно вас выслушал. Однако я получаю письма от читателей, которые другого мнения. Вот, например, одно из них». После чего вынул из кармана лист бумаги, развернул и прочел благодарственное послание. И подпись: И.Сталин.

Представляю, что произошло с присутствующими в зале.

А последний раз я увидел Илью Григорьевича Эренбурга спустя почти 20 лет, в 1967 году. То была панихида

по нему, и происходила она в Большом зале Центрального Дома литераторов. Длинная вереница людей тянулась вдоль улицы Герцена, подымалась в заполненный до отказа зал и проходила мимо гроба, прощаясь с покойным. Морской офицер производил смену почетного караула.

Умер Илья Григорьевич 76-ти лет от роду. Не так мало, но и не много. Всякое было в его жизни. И эмиграция, и возвращение из нее. И даже когда-то он принял католичество. Написал много. Однако, как мне кажется, все время боролся с собой, стараясь быть правдивым, и одновременно сам же хватал себя за руку. Но его статьи во время войны!.. Недаром каждую из них причисляли на фронте к оружию огромной и точной ударной силы. Непревзойденный публицист!

Юрий Завадский. «Опять пошел на рыдалку»

Есть люди, само присутствие которых заставляет как-то подтягиваться. Причем тому причиной не обязательно их мудрость, должностное положение или душевные качества, а просто — внешний вид, манера поведения. Шарм.

Юрий Александрович Завадский был, на мой взгляд, именно такой персоной. Его высокая, стройная, элегантная фигура, моложавое, красивое лицо с холодно-любезным выражением, с седым венчиком вокруг, увы, сверкающей лысой головы, его мягкая, почти вкрадчивая манера говорить невольно вызывала желание с ним соглашаться. Во всяком случае как бы не допускала иного намерения. Если же вы начинали возражать, то в его тоне и на лице появлялась капризность, и я бы даже сказал, детская обидчивость.

Всю жизнь он был баловнем судьбы, женщин, властей (любых) и актеров. Это сформировало у него внешне деликатный, но по существу жесткий эгоцентризм. Иногда в своих аргументах он казался простодушным, даже наивным. Но, если возникали препятствия, он, чтобы подтвердить свою точку зрения, вынимал из кармана карточку и зачитывал подходящую к случаю цитату из Ленина. У него таких карточек с цитатами было заготовлено на все случаи жизни, и это в тех условиях действовало. И в партию он вступил уже седой и лысый, дабы подкрепить себя на случай, если кому-то придет в голову смахнуть его на пенсию.