Святослав (Железная заря) - Игорь Генералов

— Ты слишком витиевато говоришь, ромей, мне не ясно, кто править будет, ведь Георгий Сурсувул никуда не делся, — снова сверкнул очами Давид.

Аарон, самый осторожный из комитопулов, коснулся руки брата: подожди.

— Вы должны уступить Никифору. Подумайте, прежде чем говорить, хватит ли у вас сил сражаться с Византией? Разве недостаточно, что западная Болгария будет признанным царством? Вашего отца до этого называли мятежником, а теперь он станет государем!

Давид сердито засопел: ему не нравилось, что, как он догадывался, Никифор со Святославом просто использовали комитопулов в своих целях. Аарон, наклонившись к брату, что-то зашептал ему на ухо.

— Нашу дружбу никто не прекращал, — вмешался Святослав, внимательно глядя в глаза Давиду, — но настаёт зима, а много воинов своих я отпустил. Посмотрим, что будет дальше. С ромеями сейчас мир и нарочно его не надо рушить.

— И ты что, просто так отдашь то, что завоевал, как тебе говорит базилевс? — спросил князя Давид.

— Не отдам. То, что я взял мечом — моё.

Давид выдернул рукав из пальцев Аарона, крутанул головой, оглядев хмурые лица братьев:

— Ничего не понимаю. Ладно, подумаем до завтра.

Он встал, расправил у пояса зипун, не спеша, приглашая к уходу братьев. Святослав коротко кивнул своим, те поняли его и тоже поднялись с мест. После того как все ушли, Калокир остался один на один с князем.

— Базилевс велел передать тебе, что он благодарен и дарит земли по Дунаю, которые ты подчинил себе мечом. Вместе мы достигли цели, Болгария расчленена и ослаблена.

Весёлые огоньки плясали в глазах херсонца. Он налил себе и князю вина, расплескав на скатерть.

— Крут, однако, Никола, широко рот открыл — подавиться можно. Надо же: царя низложить! Аарон смышлён, однако, не кажется?

— Самуил! Он самый лучший из них. Он похож на тура, одевшего шкуру ягнёнка. Пока он только слушает и принюхивается, но настанет день, когда ему станет в этой шкуре тесно.

Князь слез с седла, служившего скамьёй, расстелил потник, сел, вытянув ноги, потянулся к чаше. Выпили за решение Никифора, Святослав продолжил:

— Комитопулы не очень рады твоему появлению, но я уже говорил, что не сейчас нам идти против Византии, когда не рассеялся дым пожарищ разорённых сёл в средней Болгарии. Я держу своих воинов в руках, Давидовы ратники разграбили всё вокруг Преслава до чёрного волоса.

— Ты собирался идти на Византию?

Калокир нахмурился, князь покачал головой:

— Нет, но нужно быть готовым ко всему, когда хочешь удержать завоёванное. Я сомневаюсь, что ваши Царьградские вятшие так запросто согласятся, чтобы я владел частью Болгарии. Никифор в этом случае послушает их и ему будет плевать на меня, когда речь идёт о том, чтобы самому удержать власть.

По крыше шатра зашуршал дождь, день потемнел, превратив жило шатра в пещеру с очертаниями вещей. Святослав зажёг лучину, пристроил её в светец. Херсонец, прищурив глаза, смотрел на тягучий язычок пламени.

— Может, ты и прав, — молвил он. — Базилевс некрепок на своём столе. Растут цены на хлеб, выросли налоги, у церкви отбирают земли — недоволен патриарх.

Пламя разгорелось и весело плясало в светце, от того стало веселее и на душе. Святослав прилёг, опёрся на локоть и сказал:

— Вот она, вера ваша христианская, бедность жалеют, а сами прибытком с земель живут. Храмы ставят один другого краше, к чему это Богу? Не живёт же он в них. А всё — чтобы богатством своим других удивить и самим жить в нём. У нас волхвы в дела насущные не вмешиваются, только когда совета у них испросишь. Храмы богам ставим — да, но все силы для этого не отрываем, с мужика лишнюю рубаху не снимаем. Потому я и против христианства.

— Бог всё равно в душе у каждого один. Как он его понимает — дело его личное и не в христианстве суть. Знаю: спорить с тобой бесполезно, но скажу, что к Богу пришли, чтобы объединить людей и бедных, и богатых, только сущность человеческая извращает любое учение и только лишь монахи-аскеты нашли в себе силы отринуть всё земное. Жертвы человеческие, опять же, мы не приносим.

Святослав улыбнулся.

— И ты слухами заразен, что о нашей дикости говорят. Жертва сама идёт своей волею, волхвы страх, в ней возникающий, травами давят, ибо страх пройдёт потом, и жизнь ей не в красу станет. А пленных иногда в жертву приносим, но это когда боги прогневаются совсем. А вы разве не казните своих пленных?

Калокир махнул рукой, спорить ему не хотелось. Засобирался выходить.

— Пойду я, князь. Завтра совет у нас с тобой и Петром в Преславе.

Наутро болгарская столица с торжественным воем труб распахнула ворота, втягивая в себя Святослава с сыновьями Николы.

Посыпал мелкий снежок, тут же тая на тёплой земле. Давид, натянув поводья, приостановился, пробежался глазами по пряслам стен. На заборолах в корзинах стояли камни, на случай приступа. Защитников он не увидел, разве что дежурная смена дозора, опираясь на копья, безотрывно смотрела за крепость, народу на улицах много, стеклись с окрестностей при ратной грозе. Давид скрипнул зубами, злясь на русов и на своих нерешительных братьев — город был бы их, приди они вместе со Святославом с ратями!

Переговоры надолго не затянулись, Пётр с Сурсувулом соглашались на всё, о чём говорил Калокир. Были подписаны мирные грамоты, по которым русскому князю отходили все захваченные города по Дунаю вместе с Переяславцем, комиту Николе — западная Болгария со столицей в Сердике. Русские добились того, что воевода Борис с оставшимся войском уйдёт из Доростола, ибо Святослав не хотел иметь под боком сильную крепость с вооружёнными людьми. Причём грамоту Борису должны были отвезти русы — Святослав хотел убедиться, что в Доростоле никого не останется. Пётр не имел права решать что-либо касаемо земель Николы и Святослава. Кроме того, при нём оставался Аарон, который должен был присутствовать на советах. Святослав послать своего человека отказался, тем самым дав понять, что навсегда отрезает свои земли от Болгарии.

Глава 18

— Эй, ты!

Мужицким размашистым шагом вразвалочку к Колоту приближалась воительница Бабура. Ростом не меньше его, широка в плечах и на рожу — истинный парень, лишь бороды не хватает. Когда заговаривала с кем-то, смотрела мимо, как сквозь пустоту, с неким презрением, только с сотниками вела себя на равных, а с воеводами говорила почтительно. Отпускала грубые солёные шутки, в общем, вела, как настоящий мужик, сама же к шуткам со стороны ратных была нетерпима, могла и в драку полезть, особенно не любила, когда её называли Кабанихой — метко прилепившейся к ней кличкой. Сказывали, что парни не нравились ей вовсе, а нравились девки. Злые языки наговаривали и про её подругу, Яру Молнию, но та была стройна, бела лицом, по повадкам похожая на лесную рысь. Яра, не в пример подруге, приветливо общалась со всеми, строила глазки понравившемуся парню и была любимицей воинов, что в походах, глядя на неё тешили глаз, вспоминая оставленных дома подруг.

— Тебя Колотом кличут? — лешачьим голосом прогавкала Бабура. От неё воняло потом и ещё каким-то особым запахом женского немытого тела.

— Ну меня.

Колот терпеть не мог Кабаниху и не скрывал этого, развернул плечи, поджав губы смотрел поверх неё, как будто встретил соперника.

— Давай быстро к Доброге. Не мешкай, понял?

И, не дожидаясь ответа, пошла дальше, вихляя широким задом. «Вишь ты, стерва! Кем возомнила-то себя? С десяток баб под началом — воевода!» — подумалось со злостью, настроение сразу испортилось. Неспеша, будто Доброга виноват в том, что Бабура нагрубила ему, Колот направился к сотнику.

Стан копошился, как большой муравейник, все чего-то таскали, запряжённые кони, мешая грязь, катили гружёные возы. Доброга, простоволосый, в синей с грязевыми заляпами рубахе, помогал тащить свёрнутый шатёр. Увидев Колота, подозвал бездельничавшего ратного на своё место, подцепил с земли кожух и набросил на плечи.

— Здрав будь, Колот! — поздоровался он первым. — Как рука, зажила? Ну и добро. Нет у тебя больше десятка. Видишь, войско распускают. Спешат все к Днестру до ледостава добраться. А мы с тобой остаёмся.

— Знаю, — безразлично пожал плечами Колот, — бывалых и оставляют.

— Вот-вот. Ты теперь в посольстве поёдёшь со Свенельдом в Доростол. Заяц просился, но шиш ему, воин добрый, а лентяй, каких свет не видывал, десяток твой еле блюл, всё через понукания. Со мной побудет, я ему спуску не дам. Так что честь тебе выпала.

Сотник улыбнулся широкой улыбкой, обнажив поредевшие в боях и драках жёлтые зубы.

— Бывай. Свенельд вас у шатра собирает.

Найти высокий пёстрый шатёр воеводы было делом несложным. Воины, числом до полусотни, уже собрались. Кто стоял, кто сидел, кто полулежал, некоторые были навеселе и балагурили. Сам воевода в рудом зипуне, в алых тимовых сапогах казался каким-то игрушечным среди суеты и грязи, много и нудно толковал о том, что нужно всем сходить в баню, приодеться. Ему возражали, что торга нет, а куны берегли до дому. Свенельд успокоил, что, мол, оденут их из княжеской казны, и нужно с его гриднем Чамотой сходить в город и утром следующего дня явиться сюда конно и оружно. Колот слушал вполуха, глядя на собиравшееся войско, остро захотелось домой.