Святослав (Железная заря) - Игорь Генералов

Комит не смутился, заиграл желваками на обветренном лице:

— Я чист перед Богом и царём, — он показал перебинтованную руку, — четыре пальца отрубили мне начисто, и рука моя не могла держать меч. А вот тебе, боярин, легко говорить, на лавке сидючи, тебя бы на рать ту, сбили бы с тебя шелуху вместе со спесью.

Рванулся было боярин наказать комита за дерзкие слова, но Филипп успел схватить его за пояс и грузом поволокся по мраморному полу. Боярина с трудом усадили обратно.

— Тихо! Тихо! — орал Сурсувул, с тревогой сейчас отметивший нездоровый блеск в глазах Петра, который давно насторожил сидевшего рядом Малхия.

— Миритсь! — подал голос царь. Пот градом катился с его чела, и Георгий, забеспокоившись, что тому сейчас станет плохо, едва заметным кивком велел слугам вывести царя из палаты. Пётр не противился, поддерживаемый с двух сторон слугами, прошаркал по полу, задержался в дверях, обернувшись к собранию.

— Проси мира у русов, Георгий! — сказал он. — Ромеи оставили нас, верных своих друзей. Святослав не пощадит нас!

Сурсувул, избегая смотреть на Малхия, окинул взглядом лица вельмож, ожидавших его решения. Пётр может не пережить военные неудачи, а конец царя означал и конец его, Сурсувула.

— Подождём вестей от Бориса, — молвил он, — если его разгромил Святослав, тогда пришлём к нему послов.

Шелест облегчения прошёл по палате. Мало кто верил в победу комита Бориса, а то, что Георгий хоть и с трудом, уступил, означало, что война может быть окончена.

Глава 17

В горячке боя Колот не обратил внимания на острую боль в предплечье. Она пришла позже, когда негнущимися пальцами начал расстёгивать ворот кольчуги. Знахарь осмотрел распухшую руку и сказал:

— Отвоевался ты пока. Переломил тебе кость болгарин, когда в щит ударил. Так что место тебе в обозе.

И споро примотал руку к выструганной дощечке.

— Береги руку, баюкай. Коль снова биться полезешь — хуже будет, а так через месяц в строй попадёшь. Молодой — заживёт быстро. Да ты не бойся, иные без пальцев или ещё без чего приходят — тем вообще жизнь не в радость. Лечись, а битв на твой век хватит.

«Вот только на век Забуда уже хватило», — подумалось с горечью на слова знахаря. Когда смялись с болгарскими комонными, вражье копьё ударило под щит шурину, даже старая отцовская бронь не спасла. Кмети видели, как он упал, а когда подобрали, то Забуд был мёртв. Как теперь жене да тёще про смерть его повестить? Погибнуть в первом же бое, при первом суступе! И лежать теперь ему в братской могиле на чужой земле...

Война застыла, зализывала раны, оглядывалась по сторонам. Ратша со Свенельдом прикидывали кинуться в Доростол за комитом Борисом, но Святослав прислал грамоту, в которой ругал их за медлительность, говоря, что главное сейчас — взять земли севаста Глеба, а Доростол отвалится сам, как засохшая глина.

По пути в Глебову столицу, или Переяславец, как его уже называли, так как недалеко от него Святослав «переял» войска царя Петра, всё чаще попадались русские отряды, они несли вести. В четырёх поприщах пути их встретил Акун, лучше других рассказавший, что сейчас происходит и о встрече двух родственников — Святослава и Глеба.

Правителя Восточных земель Глеба любили. Любили за то, что прислушивался к советам своих бояр, не поступая вопреки большинству, за то, что до последнего отстаивал интересы своих купцов перед ромеями, за правый суд, когда не гнушался рассудить простых землепашцев, обратившихся к нему. Для всех и всегда его двери в скромных не по-боярски хоромах были открыты.

Ополчение не бежало тайком, просто уходило — добрый Глеб никого насильно не держал. Угрюмая дружина качала головами — сражаться становилось некем, да и стены были в его столице некрепки. На боярском совете после долгих рассуждений Глеб сам подвёл общую рождённую мысль: город сдать русам, но на условиях. Условия составили вместе с купеческим старшиной и представителями ремесленной части города и касались пошлин, суда и княжеской печати, кроме того, в условиях содержались требования не осквернять церквей и не рушить веры христианской. Потому русов встречали с озабоченной деловитостью с осадком перегоревшего пепла былой тревоги.

Русские корабли, щерясь грозными оскаленными мордами, неспешно чалились к вымолам. Болгарская знать с Глебом во главе, спустилась по накатанной дороге с крутого холма, на котором стоял город, на пологий берег. Святослав в алом корзне, подбитом собольим мехом, оглядел строгие лица болгар, сразу выделил Глеба и сказал вместо приветствия, чуть усмехнувшись:

— Вот каков ты, двоюродник!

Глеб не улыбнулся в ответ, чуть наклонив лобастую голову, молвил:

— Я тебя иным представлял, Святослав, сын Ольги. Удача идёт с тобой. Видать, Богу угодно, чтобы ты забрал то, что может принадлежать тебе по праву...

Русов приняли гостеприимно, совсем смирившись с вторжением. На прокорм поставили только набольших, оставив остальную дружину княжеской казне. В первый же день предъявили условия володения землёй по Дунаю. Святослав согласился с условиями, потребовав к себе волостелей окрестных земель ставить печати под грамотами и приносить ему роту[71] на верность.

Пётр запросил мира, прислав послов, которые просили Святослава приехать в Преслав, где будет составлена взмётная грамота[72] .

Старшим над посольством был византиец Малхий, и его появление говорило о том, что Никифор доволен наказанием болгар и войну надо прекращать. Идти войной дальше — означало ссориться с Византией, и Святослав вынужден был согласиться.

Домой уходили с воинами, получив свою долю, Акун, Икморь, угры и печенеги — в их помощи нужды больше не было. Оставив в Переяславце войско, Святослав с Ратшой, Свенельдом и дружиной двинулся к Преславе, где в двадцати верстах стояло войско сыновей Николы Мокри и разоряло окрестности.

Целую седмицу лили осенние дожди, размыв дороги, что затруднило путь. Колоту, выпросившемуся у Доброги идти вместе с обозом, приходилось работать наравне со всеми. Он наловчился за эти дни одной рукой запрягать и распрягать лошадей, таскать воду и рубить дрова. Друзья подзуживали:

— Каково при обозе-то, старшой? Теплее и сытнее, небось?

— Идите вы! Вернусь — задам вам! — беззлобно огрызался он.

В ноябре Святослав дошёл до Преслава, где встретился с сыновьями Николы Мокри. Сам Никола тяжко болел и находился в Тырново, войско тоже отправили домой, когда от русского князя получили вести о прекращении войны. Мятежный комит был недоволен тем, что Святослав остановился на полпути, когда рати Петра были разгромлены и дорога не Преслав была открыта.

Старший из сыновей Николы, Давид, передал пожелания отца: низложить царя Петра и править совместно со Святославом. Князь отвечал, что низложение Бориса настроит против них всю серединную Болгарию и вызовет гнев Византии. Давид горячился, доказывал, что оставить Петра будет хуже, но братья, целиком доверившись Святославу, его не поддерживали, и он на время поутих.

В Прелаве русских уже ожидал патрикий Калокир, который от имени императора должен был примирить русов и болгар. Первые переговоры велись без участия людей Петра. Византия, хоть и не примирившись ещё с Болгарией, давала понять в лице Калокира, что без её участия здесь ничто решаться не будет. Переговорщики расположились в Святославовом шатре за стенами города, без слуг, носящих явства, без суровых стражников, для важности поставленных у дверей. От болгар присутствовали Самуил, Аарон, Давид, Моисей и двое ближних воевод, от русских — Святослав, Свенельд, Волк и угорский воевода Дьёрд. Калокир угостил всех привезенным вином, чтобы снять торжественное напряжение.

— Государь великий император Никифор призывает прекратить войну, — сказал он, — вернуть власть царю Пету, захваченные земли и города. Базилевс считает, что Мисия наказана достаточно. Вашим людям наказано вернуться домой.

— Во как! — усмехнулся Святослав, подлив вина себе и Аарону — А девок из Хорезма ему не надо?

Братья болгары разулыбались, напряжение спало совсем. Калокир тоже улыбнулся, честными ясными глазами обвёл собрание и продолжил:

— Мне дана большая власть наместника, а император снова занялся арабами, потому ему сейчас не до Болгарии. Все ваши договоры будут в силе, но скажу одно: Петра низложить мы не можем, ибо это вызовет недовольство не только в народе болгарском, но и в Константинополе. Никифор не хочет совсем терять здесь власть.

— Чего ж мы тогда добивались? — резко спросил Давид, отставив в сторону чашу с вином и вопросительно глядя на Святослава, ища поддержки.

— Власти, — ответил Калокир, — и вы её получите. Что Пётр? Он дурак и не может править сам. При нём будут ваши люди, которыми вы будете руководить из Сердики.