Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918 - Джордж Бьюкенен

Если Румыния в принципе собиралась вступать в войну, то для этого наступил самый подходящий момент. Ее выжидательная позиция дала одному французскому дипломату повод заметить, что она ждет случая «voler au secours du vainqueur» («поспешить на помощь победителю» – фр.). Однако теперь русские были победителями, а она все еще колебалась. Поэтому генерал Алексеев поставил Бухарест в известность, что, если Румыния упустит благоприятную возможность для выступления, ее вступление в войну будет оставлено Россией без внимания. В то же время он обещал отправить русские подразделения в Добруджу, при условии, что сразу за тем последует нападение на Болгарию. Румыния отказалась так сделать, хотя, по мнению ведущих военных специалистов, это был с тактической точки зрения наиболее правильный для нее ход.

Румынский посланник, с которым я обсуждал этот вопрос, признал, что для Румынии естественно стремление завладеть Трансильванией, но она не стремится к захвату болгарских территорий. Поэтому он настаивал на том, что все ее действия будут направлены против Австрии, а я, в свою очередь, пытался убедить его, что у Румынии будет больше шансов на получение Трансильвании, если она разобьет болгарскую армию, но тщетно. В конце концов Румынии позволили действовать, как она считала нужным, и в конце августа она объявила войну Австрии. Но было уже поздно. Русское наступление почти задохнулось: люди были измотаны, боеприпасы подошли к концу, из-за трудностей с транспортом возникли перебои в снабжении. Румынское наступление в Трансильвании, которое развивалось удовлетворительно в продолжение примерно двух недель, натолкнулось на австро-германское контрнаступление, и румынская армия поспешно отошла по всей линии фронта. На юге румыны также потерпели тяжелое поражение от болгар, на чей нейтралитет они так глупо рассчитывали с самого начала.

В начале февраля император расстался с Горемыкиным и назначил председателем Совета министров Штюрмера. Дед Штюрмера был австрийским комиссаром на острове Святой Елены во время пребывания там Наполеона, а сам он последовательно занимал посты церемониймейстера российского двора и губернатора Ярославля. Это был человек недалекого ума, подхалим и карьерист, не обладавший никаким опытом в государственных делах и заботившийся исключительно о собственных интересах. Своим назначением он был обязан дружбе с Распутиным и тому, что его поддерживала камарилья императрицы. Я еще буду говорить о нем ниже, но, чтобы показать, к какому сорту людей он принадлежал, упомяну лишь, что он назначил главой своей канцелярии бывшего агента охранки Мануйлова, которого через несколько месяцев после этого арестовали и отдали под суд за шантаж банка.

Одновременно с этим назначением был отправлен в отставку министр внутренних дел Хвостов, который подобно Штюрмеру получил свою должность благодаря влиянию камарильи. Причины, по которым он впал в немилость, были изложены в одной из ведущих петроградских газет, и, хотя я не могу поручиться за правдивость этих сведений, они так ярко характеризуют ситуацию, что я счел нужным их привести. По всей видимости, Хвостов поссорился со своими бывшими друзьями и, будучи человеком честолюбивым, решил сыграть роль благодетеля нации, избавив Россию от Распутина. Для этого он послал секретного агента Ржевского в Христианию,[79] где тот должен был связаться с бывшим монахом Илиодором, который раньше был другом Распутина, но теперь его злейшим врагом. Рассмотрев вопрос со всех сторон, Илиодор и Ржевский решили организовать убийство Распутина и некоторых из его круга. Согласно договоренности убийцы за свою работу должны были получить 60 тысяч рублей от министра внутренних дел. Заговор был раскрыт до его осуществления; Ржевский, которого арестовали на границе, как говорят, во всем сознался. Правда это или нет, но остается фактом, что Распутин и Хвостов оказались втянутыми в борьбу, в ходе которой оба по мере сил старались дискредитировать друг друга перед императором. В конце концов Распутин победил, и Хвостов был отправлен в отставку.

В первых числах февраля я получил аудиенцию, на которой я впервые попытался убедить императора изменить курс на более либеральный. Указав на растущее недовольство, открыто выражаемое всеми слоями населения, я заметил, что офицеры и даже генералы, возвращающиеся с фронта, говорят о необходимости избавиться от тех, кто несет ответственность за страдания армии. Жертвы, принесенные народом в этой войне, заслуживают, сказал я, определенного воздаяния, и призвал его величество даровать как награду за оказанные услуги то, что было бы унизительно уступить перед угрозой революции. Не хочет ли он, спросил я его, воспользоваться уникальной возможностью закрепить сложившуюся за время войны связь между народом и государем, сделав несколько шагов навстречу желаниям своих людей?

Посоветовав мне не придавать излишнего значения слухам, циркулирующим в Петрограде, император сказал, что он высоко ценит жертвы, принесенные его народом, но время для уступок еще не пришло. «Вы помните, – продолжил он, – что в самом начале войны я сказал народу, что он должен напрячь все силы для войны и что вопросы реформ внутренней жизни должны быть оставлены до заключения мира». Прощаясь, я сделал еще одну попытку, заметив: «Если ваше величество не может пойти на значительные уступки сейчас, не могли бы вы в таком случае дать своему народу знак, который позволил бы им надеяться, что в недалеком будущем положение изменится к лучшему?» Пожимая мне руку, император улыбнулся, но не ответил на мой вопрос.

Хотя я не могу поставить себе в заслугу, будто я подсказал императору форму, в которой это было сделано, но через две недели он действительно подал такой знак, посетив открытие сессии Думы и произнеся там речь, в которой он призвал благословение Божие на ее труды. Это был, как сказал мне тогда мой друг Сазонов, «счастливейший день в истории России». Но надеждам, основанным на этом событии, не суждено было сбыться. Правительство не прекращало вести реакционную политику, и вскоре после этого отношения между ним и Думой снова оказались натянутыми. В марте пятерых депутатов-социалистов обвинили в организации революционной пропаганды в армии и приговорили к пожизненной ссылке в Сибирь, хотя, по утверждению защищавшего их Керенского, они лишь старались противостоять движению, способствовавшему установлению взаимопонимания между русскими и германскими реакционерами. В следующем месяце популярный военный министр Поливанов, проявивший себя честным и способным администратором, был уволен и замещен Шуваевым, полным ничтожеством. Поливанов никогда не пользовался благосклонностью императора, и его отставку приписывали тому, что он был близким другом лидера октябристов Гучкова, чьи язвительные речи против Распутина в Думе навлекли на него непримиримую ненависть императрицы.