Моя миссия в России. Воспоминания английского дипломата. 1910–1918 - Джордж Бьюкенен

Почти сразу же после начала военных действий в августе 1914 года император признал целесообразность рассмотрения вопроса о воссоздании Польши. Нужно было заручиться поддержкой ее населения на время войны, которая должна была проходить на ее территории. С этой целью великий князь Николая Николаевич по приказу его величества издал манифест к полякам с обещанием в скором будущем предоставить им широкую автономию. Этот манифест произвел прекрасное впечатление, и, когда русские войска в первый раз вступили в Галицию, население оказало им дружественный прием. К сожалению, политика уступок, намеченная императором, не была воплощена в жизнь теми, кому было поручено управлять Галицией, а стремление русифицировать все польские учреждения вкупе с настойчивыми попытками православных епископов обратить население в православие отвратило симпатии поляков от России.

Сазонов, который с самого начала был сторонником польской автономии, прекрасно понимал, что в интересах России следует удовлетворить требования поляков и провозгласить автономную конституцию для восстановленной Польши. В июле 1916 года ему удалось, несмотря на противодействие реакционных коллег, возглавляемых Штюрмером, заручиться поддержкой императора для проведения такой политики. Согласно схеме, представленной Сазоновым, предполагалось, что будущее польское правительство будет состоять из наместника, Совета министров и двух палат. Оно должно получить абсолютную полноту власти во всех вопросах, кроме обороны, внешней политики, таможни, стратегических железных дорог и общих финансов, которые останутся прерогативой центрального правительства. Штюрмер, хотя и находился в Ставке, на заседании Совета министров, созванного императором для рассмотрения этого вопроса, отсутствовал. Он сослался на необходимость срочного возвращения в Петроград, поскольку опасался, что ему не удастся набрать большинство голосов. 13 июля, когда мы с Палеологом были на совещании у Нератова, заместителя министра иностранных дел, внезапно появился Сазонов, только что вернувшийся из Ставки. Он торжествовал: победа осталась за ним, и император поручил ему подготовить манифест, провозглашавший автономию Польши. Он сказал нам, что ненадолго уедет в Финляндию на отдых. Штюрмер, однако, reculé pour mieux sauter (затаился, чтобы прыгнуть – фр.). Он знал, что ему лучше поговорить с императором не на Совете министров, а с глазу на глаз, и вернулся для этого в Ставку. Тем временем он заручился поддержкой императрицы, которая так и не простила Сазонову его попыток отговорить императора принять на себя Верховное главнокомандование, письма, в котором он просил его величество уволить Горемыкина, а также широко известной неприязни к Распутину.

Вечером 19 июля, возвратившись из поездки на острова, я застал в посольстве ожидавшего меня заместителя министра иностранных дел. Он сказал, что на следующий день в Ставку будет послан для подписи императору указ об отставке Сазонова, и, если в это дело не вмешаться, оно будет иметь для союзников самые серьезные последствия, поскольку на это место наверняка будет назначен Штюрмер. Я спросил Нератова: пришел ли он ко мне с тем, чтобы я вмешался в это дело? Просить об аудиенции было уже поздно, и я не видел для себя возможности повлиять на ситуацию. Нератов ответил, что мое вмешательство в таком вопросе, как назначение министра иностранных дел, без сомнения, может поставить мое положение под угрозу, но если ничего не будет сделано, то через двадцать четыре часа назначение Штюрмера станет свершившимся фактом. После этого он меня оставил.

Обдумав этот вопрос, я позвонил своим секретарям и велел им отправить императору телеграмму следующего содержания, которую я послал в шифрованном виде через генерала Хенбери Уильямса, нашего военного представителя в Ставке:

«Ваше Величество всегда позволяли мне откровенно высказывать свое мнение по вопросам, которые прямо или косвенно влияют на успешное окончание войны и заключение мирного договора, который послужит гарантией мира в будущем. Вот почему я почтительно осмеливаюсь обратиться к Вашему Величеству по вопросу, который, я опасаюсь, может создать серьезные затруднения союзным правительствам. Я делаю это исключительно по собственной инициативе, принимая на себя всю полноту ответственности, и должен просить у Вашего Величества прощения за шаг, который, я знаю, противоречит всякому дипломатическому этикету.

До меня стали доходить настойчивые слухи, что Ваше Величество намерены освободить господина Сазонова от выполняемых им обязанностей министра иностранных дел. Поскольку я не могу просить об аудиенции, я осмелился обратиться к Вашему Величеству с призывом рассмотреть все возможные последствия, которые отставка господина Сазонова может иметь для происходящих в настоящий момент переговоров с Румынией и еще более важных вопросов, которые будут возникать по мере развития военных действий, прежде чем вы примете окончательное решение.

Господин Сазонов и я почти шесть лет проработали над тем, чтобы установить более тесный контакт между нашими двумя странами, и я всегда рассчитывал на его поддержку в деле придания продолжительного характера нашему союзу, скрепленному войной. Такт и профессионализм, проявленные им во время сложных переговоров, которые он вел с самого начала войны, позволили ему оказать союзным правительствам услуги, значение которых трудно переоценить. Я также не могу скрыть от Вашего Величества опасения, которые я испытываю, теряя в его лице партнера по работе, которая нам еще предстоит. Разумеется, я могу полностью заблуждаться, и, возможно, господин Сазонов вынужден был уйти в отставку ввиду слабого здоровья; в таком случае я еще больше сожалею о его уходе.

Еще раз прошу Ваше Величество простить меня за это личное послание».

На следующий день Хенбери Уильямс, который и до того несколько раз оказывал мне ценную помощь, тактично исполняя многие деликатные поручения, телеграфировал, что он передал мое письмо императору, и выражал надежду, что оно даст результаты. К сожалению, в это время в Ставку прибыла императрица, и судьба Сазонова была решена. Он все еще был в Финляндии, когда получил собственноручное письмо от императора, в котором говорилось, что по многим вопросам их взгляды полностью расходятся и поэтому им лучше расстаться.

22-го числа сэр Эдвард Грей телеграфировал мне:

«Ваши действия получили полное одобрение. Я благодарен Вашему Превосходительству за то, что вы так быстро решились на этот ответственный шаг». Двумя днями позднее я получил ответ на телеграмму, в которой просил разрешения отправиться на несколько дней в Финляндию для отдыха и также известить Сазонова, что король жалует ему Большой рыцарский крест ордена Бани в знак признания его заслуг в нашем общем деле. В своем ответе сэр Эдвард Грей писал: «Полностью одобряю это намерение и надеюсь, что времени, отведенного вами на отдых, будет достаточно, чтобы полностью восстановить ваше здоровье, поскольку услуги, которые вы оказываете на своем посту, бесценны. Я очень высоко ценю проделанную вами работу, а также то, что вы делаете сейчас».