Нарисованная смерть (Глаза не лгут никогда) - Джорджо Фалетти

Вот тебе и ответ.

Должно быть, Тельма, как и Морин, не находит в окружающем мире иной истины, кроме той, которая доступна ее глазам.

44

Войдя в палату, он увидел, что глаза ее закрыты, но Лиза уже не спала.

Темные волосы, стянутые сзади конским хвостом, открывали безупречную правильность черт. Лиза открыла глаза с той же робостью, с какой он отворил дверь палаты. Она по-прежнему лежала под капельницей, но монитор отключили: на темном экране уже не видно было зеленой линии сердцебиения.

– Здравствуй, Джордан.

– Здравствуй, Лиза.

После немудреного приветствия они замолчали, предчувствуя приближение момента, которого оба ждали и боялись. Лиза лежала на кровати, бледная и очень красивая, а Джордан, чувствуя себя неуклюжим болваном, начал с того, с чего все начинают:

– Как тебе здесь? Тебе всего хватает?

Он обвел глазами палату, достаточно комфортабельную, чтобы не казаться больничной. Мягкие, пастельные цвета стен, кровать перед дверью, большое окно с раздернутыми шторами, ковер из света, сотканного солнцем на полу.

– Да, конечно. Здесь все очень внимательные. Приходила Аннет, принесла мои вещи. Она такая добрая.

Джордан кивнул. Он попросил свою приятельницу об очередном одолжении – зайти к нему домой и собрать все, что нужно женщине в больнице. Решил, что ей это будет сделать ловчее, хотя и чувствовал себя немного виноватым.

Не говоря уж о той большой его вине, по которой Лиза попала в больницу.

– Прости. Тебе, наверное, неприятно, что чужой человек прикасался к твоим вещам, но я же не знал…

– Знал. Ты всегда все знаешь.

Она показала на столик сбоку от окна. На нем стоял большой букет цветов в оригинальной упаковке, сделанной из оберточной бумаги и перевязанной грубым шпагатом.

Когда Джордан отправлял ей цветы из цветочной лавки на набережной Гудзона, он долго вертел в руках открытку, не зная, что написать. Все слова казались ему неуместными и сентиментальными. В конце концов он просто черкнул «Дж» в центре открытки, надеясь, что по этому значку Лиза догадается обо всем, что он не в силах выразить.

– Очень красивые цветы. Большое спасибо.

– Не за что. Ты как себя чувствуешь?

Бледная Лиза улыбнулась.

– Не знаю. Врачи говорят: хорошо. Но в меня раньше не стреляли, так что опыта нет.

– Прости меня, Лиза.

– За что? За то, что ты мне жизнь спас?

– Нет. Это я во всем виноват. Пуля предназначалась мне.

Он рассказал ей, как засадил в тюрьму Лорда и как тот пытался отомстить. Не сказал только про смерть тех двоих и про половинку чека, найденную у Лорда в кармане, точь-в-точь такую же, как те, что он нашел у нее в папке.

Лиза перебила его на полуслове, сменив тему, как будто ее ранение – дело прошлое и давно забытое. Теперь у нее на уме было совсем другое.

– Она очень красивая.

– Кто?

– Девушка, с которой я видела тебя на днях. Красивая и без подвоха. Кем кажется, та и есть. Женщина.

– Лиза, Морин просто…

– Это не важно, Джордан, ей-богу, не важно.

Натянутая улыбка, точно маленькая ранка на бледном лице, озаренном глазами, что по капле впитали боль. «В ком, интересно, больше боли, – невольно подумал Джордан, – в ней или в том, кто на нее смотрит?»

– Судьба всегда готова посмеяться над любым из нас.

Она повернулась к окну, и глаза на миг загорелись не внутренним, а внешним светом.

– Дело в том, где я тебя видела, а с кем – не важно…

Лиза кивнула на алюминиевый стул возле кровати.

– Сядь, Джордан. Я объясню, зачем позвала тебя в тот вечер. Сядь и послушай, только не смотри на меня, а то мне смелости не хватит.

Джордан сел и уперся взглядом в букет на голубоватом фоне стены. И тут же ему пришли на ум цветы в парке «Дубов», выращенные для тех, кто их даже не видит, и глупые строчки стишка, который читала ему мать, когда они вместе сажали цветы перед домом.

Алеет роза шелком нежной страсти…

– Только учти, я не собираюсь оправдываться перед тобой. Я приехала в Нью-Йорк не случайно, а с определенной целью. Всю жизнь мне хотелось стать нормальным человеком, жить нормальной жизнью, как все, и не чувствовать себя каким-то выродком. Хотелось того, что есть у всех, чтобы каждый новый день, как у других, был наполнен будничными мелочами, так же, как и предыдущий. Я завидовала женщинам, которые изнывают от скуки, целыми днями стоя у плиты. Мужчины обходили меня стороной днем, а ночью мне надо было держаться от них подальше. Видно, прав был достопочтенный Герреро, мой папаша, когда говорил, что моя красота – дар сатаны. И вот недавно я получила это проклятое письмо.

…обидой ревности тюльпан желтеет…

– Кто-то спрашивал меня, не хочу ли я заработать сто тысяч долларов. Я выбросила письмо в мусорное ведро – решила, что это шутка. Через день пришло другое, потом третье. Мне писали, что это не шутка, и если я желаю узнать подробности, то должна поместить в «Нью-Йорк таймс» объявление со словами «ЛГ, о'кей». Я поместила. Два дня спустя мне пришел конверт с четырьмя чеками на двадцать пять тысяч каждый, но они были разрезаны пополам ножницами. К ним прилагалась инструкция, объясняющая, что надо делать, чтобы получить недостающие половинки. Сперва у меня все перед глазами поплыло.

Лиза надолго замолчала. Джордан понял, что она плачет, но продолжал упорно смотреть на букет.

…прошу ромашку нагадать мне счастье…

– А потом я решила: почему бы и нет… Ведь именно этого хочет от меня весь мир, а сто тысяч долларов – вполне приличная цена за то, чтобы отбросить все предрассудки.

…при виде анемона сердце млеет…

– Я сказала себе: раз вам надо – будьте любезны, я стану вашей игрушкой на час, только платите. Я выполнила то, что от меня требовалось, опустила то, что должна была, в почтовый ящик на вокзале, а через два дня в твоем почтовом ящике нашла белый конверт с четырьмя половинками чеков. Мой таинственный благодетель сдержал свое слово. Но я не учла две вещи. Во-первых, куда бы ты ни поехал, твоя совесть всюду следует за тобой.

…обманом, болью от фиалки веет.

– А во-вторых, я увидела тебя. Я старалась тебя не замечать, шла своей дорогой и думала, что ты лишь очередная иллюзия, которая обернется очередным разочарованием. Но оно не наступало. Каждый день я открывала для себя того, кто ты есть, открывала то, чего ты сам про себя не знаешь, и все больше убеждалась, что не могу без тебя жить. Но сама я, к сожалению, была уже не той, кого ты увидел нагишом в ванной. По собственной вине я стала другим человеком, и мне уже никогда не смыть с себя всей этой грязи, сколько ни мойся. Вот почему я выгнала тебя из твоего собственного дома, когда увидела, что тебя тянет ко мне.

Джордан знал, чего ей стоит это признание. Он понял это по голосу и по слезам, что катились у нее из глаз и как будто растворяли произносимые слова. Он слушал ее и страшился окончания рассказа, еще не зная, чего оно будет стоить ему.

– Когда я увидела по телевизору тот репортаж об убийстве, а потом об анализе ДНК, я поняла, что сделала и в какую трясину попала.

Новая пауза отозвалась в его душе скрежетом железа по стеклу, оставляя глубокие борозды.

– Я получила сто тысяч долларов за то, что пересплю с человеком, а потом отправлю по почте презерватив с его спермой. Это был не кто иной, как Джулиус Вонг.

Джордан окаменел, уткнувшись взглядом в дурацкий букет цветов…

…обманом, болью от фиалки веет.

…и едва расслышал последние слова Лизы.

– Теперь вставай и уходи. Ступай своей дорогой, и очень тебя прошу, не смотри на меня.

Джордан встал и, не оборачиваясь, прошел долгий путь до двери. Потом открыл и бесшумно затворил ее за собой. Освободившись от Лизиного гипноза, он почувствовал, как в мозгу молнией сверкнула мысль.

Он тут же вытащил сотовый из кармана, но сигнала почему-то не было.

Джордан двинулся к лифту и, нажимая кнопку вызова, все время ощущал эту гвоздем засевшую в голове мысль.

Спуск в вестибюль показался ему вечностью. Выйдя из кабины, он наконец связался с Буррони.

– Джеймс, опять Джордан беспокоит.

В голосе детектива послышались отеческие нотки:

– Ничего, сынок, я тебя прощаю. Что у тебя случилось?

– Хотел спросить, как насчет той моей просьбы. Ты что-нибудь выяснил?

– Само собой. Сейчас, погоди.

Джордан услышал в трубке шорох бумаг – как видно, на столе у Буррони царил полнейший бедлам.

– Вот. Чек выписан отделением банка «Чейз Манхэттен», что на углу Бродвея и Спринг. Деньги выданы не с текущего счета, а внесены в банк наличными.