ПУТЬ ХУНВЕЙБИНА - Дмитрий Жвания

И тут произошло то, что никто из нас, активистов предвыборного штаба Дугина, не ожидал.

Одна журналистка спросила у Летова: правда ли, что он приехал в Петербург, чтобы поддержать на выборах Александра Дугина, своего соратника по НБП? В ответ Летов заявил, что он не одобряет участие Дугина и Лимонова в выборах, потому что это – компромисс с Системой, идти на который нельзя, что с НБП у него сложные отношения, а близки ему «Красные бригады», «чей их флаг со звездой сегодня висел здесь». В итоге в прессе появились заметки, что Летов разочаровался в НБП, поссорился Лимоновым и Дугиным.

Надо ли говорить, что мы рассчитывали на другой эффект от приезда Егора? Ведь еще совсем недавно он со страниц «Лимонки» заявлял: «Рождается Новая Идеология, Новая Религия, Новый Порядок. На политическую сцену шагнут поколения, осатаневшие от зловония разлагающейся Системы. На смену придет яростная цивилизация Воинов. Солнечная цивилизация Героев. Пламенная цивилизация Художников. Творцов. Поэтов. Вавилон падает». Это был очевидный перифраз Дугина.

Еще за год до этого своего выступления в Петербурге Летов откровенничал в «Лимонке»: «На фестивале в Новосибирске мы решили выступить в качестве группы «Адольф Гитлер». Это был наш первый профашистский концерт». В мае 1994 года в прямом эфире «Программы А» Летов заявил: «Я - советский националист». И тут такая неожиданная подстава в разгар предвыборной кампании!

Дугин на концерте не присутствовал, потому что в это время находился в прямом предвыборном эфире, и не знал, что Летов публично осудил его и Лимонова. До концерта Летов ему ничего такого не говорил, хотя мог, потому что со своей женой остановился в его квартире, в районе станции метро «Елизаровская». Туда мы и отправились большой компанией из «Космонавта».

Со мной был Андрей Кузьмин и наш молодой товарищ, новый активист «Рабочей борьбы» Женя Файзуллин, выпускник классической гимназии, а в то время – студент первого курса исторического факультета университета.

Сели на кухне. И вдруг на столе «самым мистическим образом» (любимое выражение Дугина) появилось пиво и водка. Выпили. Заговорили, точнее, говорил в основном Егор, о революции. Выпили еще раз. И тут в руке Егора появился косяк, опять же - «самым мистическим образом». Раскурили. Я и Дугин, правда, отказались. В общем, все вылилось в банальные рокерские посиделки: кухня, косяки в руках, спиртное на столе. Мне никогда не нравилась эта эстетика, диссидентская какая-то, совковая. На прощание я подарил Егору экземпляр газеты «Рабочая борьба», а на другой копии попросил оставить автограф на память. Летов написал «Пой, революция!» и размашисто расписался.

- Какой подонок, а! Настоящий подонок! – отозвался Дугин о Летове, когда я сказал, что тот заявил после своего концерта. – Мы его пригласили, чтобы он нам помог, а он… Мразь! Нет, Дмитрий, вы заметили: собрал нас именно на кухне, тут же достал косяк. Он никогда не был нашим. Профан! Эти рокеры неизлечимы – трава, употребление алкоголя на кухне…

Мы решили замять конфликт с Летовым, сделать вид, что ничего не случилось и Летов остается одним из лидеров НБП, иначе мы рисковали потерять летовцев, а без них нас бы осталось совсем мало. Что касается Егора, то он потерпел еще как-то время, а потом, в марте 1996 года, дал интервью «Советской России», в котором заявил, что Лимонов страдает вождизмом от комплекса неполноценности.

В середине осени в Петербург приехал Лимонов, чтобы пообщаться с местным активом, который жаждал увидеть вождя, услышать его слово. Мы собрались в штабе на Таврической. Главная идея лимоновской речи – предвыборная кампания покажет, кто нужен партии, а кто нет, от кого «придется избавиться как от шлака». Лимонов говорил жестко, четко, фактически он давал партийцам директивы.

После выступления он подошел ко мне.

- Дугин сказал мне, что вы лично и ваша группа ему сильно помогли. Спасибо, - сказал он и пожал мне руку. – Не надумали вступить в партию?

- Мы будем обсуждать вопрос о вступлении в НБП после выборов, - ответил я.

Лимонов понимающе кивнул.

О вступлении в НБП я, конечно, думал. Я наконец-таки ощутил себя деталью большого партийного механизма, причем нужной деталью, и мне это нравилось. Я не знаю, как это ощущение называется, но это очень приятное ощущение, когда ты подчиняешь свое «я» общей цели. С другой стороны, в НБП меня многое не устраивало, людей, которые понимали суть национал-большевизма и классического (итальянского) фашизма среди ее членов было мало, большинство же изрыгало коктейль из плохо переваренного Дугина, банального гитлеризма и сталинизма. «Лимонка» порой просто удручала. Рядом с хорошими статьями (так, Дугин написал отличный текст о Савинкове и эсерах – «Мне кажется, губернатор все еще жив») появлялись совершенно мерзкие, например, в одном из номеров в колонке «Как надо понимать» было написано, что скинхеды, которые в питерском метро отрезали ухо индусу, а потом избили какого-то кавказца, - «санитары Питера». Я готов был смириться с воспеванием на страницах «Лимонки» «железной гвардии» Кодряну. Но с «санитарами Питера» смириться не мог. Расизм всегда вызывал у меня отвращение.

Я понимал национал-большевизм как сплав социализма с традиционализмом и мистицизмом, а не как механическое соединение коммунизма с ультраправым дерьмом. Словом, «Лимонка» с ее одами ментам и скинам иногда мне напоминала помойное ведро.

Появление в «Лимонке» «санитаров Питера» поставило под вопрос наше сотрудничество с НБП. Как назло, именно в этом номере Дугин написал, что в Петербурге национал-большевикам «бесценную помощь оказала крайне левая эсеровская группа «Рабочая Борьба» под руководством Дмитрия Жвании»!

- Александр Гельевич, кто автор заметки о скинхедах? – спросил я у Дугина. - Как она вообще могла появиться? Ведь и вы, и Лимонов устали доказывать, что НБП – не нацистская партия, что вы против расизма. А эта заметка, получается, подтверждает обвинения либералов в адрес НБП, которые вы же называете абсурдными…

- Я не принимал участие в создании этого номера, - ответил Дугин. – Когда буду в Москве - разберусь. Понимаете, Дмитрий, мы сейчас находимся в стадии становления, разные люди в партию попадают…

- Но ведь Лимонов не мог не знать, что эта заметка появится, он же вычитывает все статьи…

Дугин замялся.

- Да, вы правы, - наконец сказал он. – Эдуард порой слишком упрощенно понимает национал-большевизм. Для него сейчас главное – добиться политического эффекта, во всеуслышанье заявить о существовании партии…

Мы все же продолжили сотрудничество с НБП. В конце концов, мы знали, что нас ждет, знали, что порой придется зажимать нос.

- Если мы уйдем, откажемся от союза с НБП, в России появится еще одна ультраправая партия. Мы должны сразиться с нацистами, выбить их партии, и тогда НБП будет настоящей национал-большевистской партией, свежим ветром, - сказал я ребятам. – Либо мы преодолеем брезгливость и ввяжемся в бой, либо проиграем еще до начала войны.

Лимонов был прав: предвыборная кампания стала хорошей проверкой «личного состава», от партии отпали как эстетствующие болтуны, так и хронические лентяи из числа гопников. Часть летовцев нашли в себе силы мобилизоваться, они собирали подписи, продавали «Лимонку» и т.д. Заявление Летова несколько озадачило их, но о выходе из партии они не помышляли. В питерское отделение вливались свежие силы. Именно тогда в НБП вступила Маша Забродина, в то время – студента 1-го курса филологического факультета университета, цветущая девица 17 лет с большой грудью, она маниакально влюбилась в Володю Григорьева и преследовала его буквально по пятам. Володя не знал, что делать. Ничего не помогало. Однажды он попросил какого-то своего друга переспать с Машей, тот выполнил поручение, но Маша и после этого продолжала считать, что имеет право на Володю Григорьева. Зная слабость Володи, она начала употреблять героин, полагая, наверное, что это сблизит ее с возлюбленным. Все закончилось очень печально. Маша опустилась, ее исключили из университета, я несколько раз видел ее у Финляндского вокзала в бригаде лохотронщиков, а потом она умерла от передозировки.

Тогда же с партией сблизилась подруга Маши, то ли внучка, то ли правнучка Толстого, только вот не помню, какого именно. И не помню я ее имени. Кажется, Таня, а, может, Наташа. Помню только, меня поразило ее лицо, какое-то слишком взрослое для девицы 17-ти лет, с жестким, я бы даже сказал – хищным, выражением. Она стала подругой тогдашнего лимоновского помощника Тараса Рабко, который подрабатывал моделью в журнале «ОМ», потом служил юрисконсультом у Бари Алибасова, участвовал в предвыборных проектах Марата Гельмана, а сейчас, кажется, работает в Генеральной прокуратуре.

В партии появился бизнесмен Саша, ветеран войны в Афганистане, небольшого роста, крепкий лысоватый мужчина лет 30, одевался он во все черное. Саша устроил в штабе склад элитного чая, а своем небольшом кабинете повесил портрет Муссолини работы Лебедева-Фронтова. Все, кроме Саши, попали в партию только после того, как я провел с ними собеседование.