Порочный треуогльник - Людмила Зенкина

— Велика заслуга, — буркнула девушка.

— Мне помнится, ты хотела стать врачом? — неожиданно спросил собеседник. — Киран мне так говорил.

— Хотела. До того, как потеряла память.

— Ну вот, у тебя есть шанс совершить бескорыстное добро — исцелить несчастную душу моего брата.

Зелёные глаза глянули с тихой злобой.

— И что, тогда ты тоже станешь человеком? — глухо произнесла она.

Трой резко остановился, с силой прижимая спутницу к себе, больно сдавил горло рукой и прошипел сквозь зубы:

— Я сказал, исцелить душу брата, а в мою лезть ни к чему.

— Так ты сам мне её изливаешь, — осмелев, ответила Ева, пытаясь ослабить его железную хватку. Мужчина усмехнулся, чуть разжимая пальцы.

— Я всего лишь говорю тебе о фактах, — спокойно продолжил он. — Если я начну изливать душу, то ты захлебнёшься собственным ужасом, детка.

— Значит всё-таки дьявол, — прошептала она, не чувствуя ни страха, ни отвращения, только странную жалость к темноглазому демону.

Холодная ладонь оставила шею, мучитель продолжил свой неспешный шаг. Девушка несколько секунда приходила в себя, стараясь отдышаться, потом поплелась за ним — деваться всё равно было некуда.

— Я хочу, чтобы ты снова начала писать, — холодно произнёс Трой после нескольких минут молчания, когда спутница наконец догнала его, — в ближайшее время.

— Но у меня нет желания, — проронила она обижено.

— Меня это мало волнует. Могу дать пару недель, чтобы ты немного освоилась. А потом, пощады не жди.

Ева испуганно глянула на собеседника, его лицо оставалось равнодушным.

— В каком смысле? — нерешительно спросила она.

— Ты действительно хочешь, чтобы я объяснил? — он бросил на пленницу лукавый взгляд, вполне говорящий за себя.

— Нет, — шепнула она, опуская голову. Странно приподнятое настроение с грохотом приземлилось где-то на самом дне сознания, и на смену ему пришла уже знакомая безвольная обреченность.

— Пойдём-ка обратно, — предложил мужчина, видя, как изменилось лицо спутницы.

Та молча кивнула, и они ускорили шаг, направляясь к дому.

В восемь утра в спальню девушки без стука ввалился счастливый Киран с огромным букетов цветов.

— Мне Трой сказал, что ты не спишь! — с улыбкой произнёс он, подходя ближе к немного удивленной возлюбленной, сидящей на широком подоконнике и, до того, бесстрастно рассматривающей оживлённую улицу. — Пойдём сегодня куда-нибудь? — с надеждой предложил юноша, протягивая ей цветы. Ева недовольным взглядом указала ему, чтобы положил букет на постель, затем снова отвернулась к окну.

— Прости. Мне не хочется, — холодно ответила она. Ухажер чуть погрустнел, но тут же вновь заулыбался.

— Понимаю, тебе нужно прийти в себя. Хорошо, я не буду тебя трогать сегодня, только говори, если что-нибудь будет нужно, ладно?

Она молча кивнула, не глядя на собеседника и обернулась, лишь когда услышала звук закрывающейся двери. Зелёные глаза без интереса глянули на букет — он был просто шикарным, подобран в пастельных бежевых тонах, с крупными свежими бутонами, разбавленными бледно-зелеными стебельками и травинками, аккуратно завёрнут в красивую упаковку. Бесстрастный взгляд быстро скользнул по всему этому великолепию, и девушка снова отвернулась к окну. Ей не хотелось ничего. Ничего в этом доме и даже в этом мире. Душу терзало гнетущее ощущение, что в жизни началась новая ступень, но вела она вниз — в саму преисподнюю.

Ближе к обеду невольница наконец собралась с мыслями и взялась за письма для близких. Чувства к ним были очень крепкой ниточкой, связывающей её с домом и болезненно тянущей сердце немой тоской. Единственным выходом, который виделся девушке, для избавления от щемящей печали — оборвать эту невидимую связь.

Она писала, комкала бумагу, снова писала, снова комкала. Слова не шли, всё хотелось сказать, как она любит отца и мать, как скучает. Но разве им от этого станет легче? Наконец, Ева глубоко вздохнула, пересиливая себя, и начала сначала. Получалось не очень, рука отказывалась выводить откровенную ложь, но девушка заставляла себя:

«…Больше не смогу жить взаперти…» — писала она, якобы обвиняя родителей: «…Я нашла свою любовь и предназначение…» — какой вздор.«…Возможно, мы ещё увидимся, но, скорее всего, с этого дня я умерла для вас, как дочь» — хотела добавить беглянка, но не стала, поставила жирную точку и быстро сложила листок бумаги в конверт, не перечитывая. Письмо получилось настолько циничным, что она сомневалась, сможет ли сама прочесть его без лишних эмоций и отвращения к собственной жестокости. Хотя, отвращения хватало и без того.

Послание для Саши вышло ещё хуже. Она в таких красках расписала свои несуществующие чувства к Кирану и желание красивой жизни, что не сомневалась — это заставит друга возненавидеть её и заклеймить продажной тварью. Скрепя сердце, обманщица выводила неровные буквы дрожащей рукой. В конце она холодно сообщила, что Карина жива и добавила, чтобы Саша нашёл свою лучшую подругу и жил с ней долго и счастливо. Запечатав оба конверта и написав адреса, Ева отдала их Кирану, попросила отправить. Парень недовольно глянул на строки получателей.

— А этому-то зачем писать? — непонимающе нахмурился он.

— Послала его к чёрту и сказала, что теперь моя жизнь станет действительно счастливой, — равнодушно ответила блондинка, удаляясь обратно в свою комнату, — пусть мучается.

Юноша пожал плечами, недовольно скривил губы, но всё же, обещал отправить письма.

Потянулись долгие дни одиночества. Ева практически не выходила из комнаты, почти не ела и не спала. Она боролась с чувством тоски по дому, по родителям, по друзьям, по Тимору. Но сама уже верила, что все, кто был в её прошлом, ненавидят её, что возвращаться теперь просто некуда. Спала она по несколько часов в сутки, снов не видела и радовалась этому. Ночи были пустыми, как и дни. Киран не беспокоил её, Трой установил в комнате камеру, чтобы не проверять каждые пять минут, не наложила ли их с братом гостья на себя руки.

На шестые или седьмые сутки добровольного заточения, около полуночи, в уютную спальню, освещенную лишь небольшим ночником из яркого витражного стекла, вошёл старший Филипс. Он явно был чем-то недоволен. Пленница бросила на него равнодушный взгляд, снова уставилась в окно, которое было единственным интересующим её объектом уже множество бессонных ночей. Визитёр взобрался на мягкое кресло в углу, отвернул камеру в сторону, подошёл к девушке почти вплотную.

— И долго ты собираешься чахнуть здесь? — спросил он грубо. Но она даже не моргнула, проигнорировала вопрос. В тёмных глазах вспыхнул гнев, кулаки сжались сами собой, однако мужчина постарался взять себя в руки. — Завтра поедешь со мной на студию, Кирану нужно в институт, он не может сидеть дома круглые сутки, как ты.