Бог войны - Дэвид Вебер

И хотя он был справедлив ко всему, он бы тоже не захотел встретиться лицом к лицу с одним из защитников Томанака или Исварии без удобного пути отступления, тщательно спланированного и проложенного заранее. В конце концов, существует такая вещь, как благоразумие. Демоны тоже могли быть отвратительной кучкой, хотя даже самые умные из них, к счастью, были глупы и легко отвлекались на атаку должным образом подготовленных чар. Возможно, кому-то и не хотелось бы пытаться сразиться с одним из них, но если бы кто-то принял элементарные меры предосторожности и подготовился заранее, уклонение даже от самого могущественного демона вряд ли можно было бы назвать трудным. С другой стороны, он мог вспомнить по крайней мере двух практикующих это искусство, которые не подготовились должным образом заранее, но это были довольно... сумбурные воспоминания, на которых он старался не зацикливаться.

И все же, даже учитывая всю предусмотрительность и подготовку в мире, он не прожил бы так долго и не достиг бы так многого, не привыкнув к ужасам, которые превратили бы в воду колени даже самых отважных. Искусство, на том высоком уровне, на котором он его практиковал, было не для слабонервных, не для слабовольных, и теперь он собрал эту волю, волю лорда-волшебника Контовара, в себе, прежде чем произнести последнее слово своего текущего заклинания.

Яркая вспышка окутала рабочую камеру. Если бы там были какие-нибудь свидетели, они были бы мучительно ослеплены на долгие пурпурные и красные минуты. Даже если бы их вовремя предупредили, чтобы они закрыли глаза, они бы сморгнули слезы, как только открыли их снова, и кожа тех, кто особенно чувствителен к искусству, покалывала бы и горела, как будто они неосмотрительно подвергли себя слишком большому воздействию солнечного света. Но как только их глаза снова заработали, они увидели бы, что рабочее пространство в самом центре камеры было пустым.

***

На Вурдалачьей пустоши была ночь.

Луна плыла над головой, то появляясь, то исчезая в усыпанных звездами разрывах облаков, а прохладный ветерок заставлял ветви деревьев склоняться в темноте. И все же на поляне не было темноты, где по обе стороны безлесного пространства ревели и потрескивали костры, рассыпая снопы искр. Когда-то здесь росли деревья, и не так уж давно, но их срубили каменными топорами и превратили в массивные, сочащиеся соком бревна. Их ветви, листья и сучья помогали разжигать эти костры, но бревна были срезаны, снабжены пазами и сложены так, чтобы образовать массивный помост под открытым небом для трех неуклюжих тронов, установленных на нем.

На каждом из этих тронов сидела фигура. Грубо очерченные, каждый по-своему отвратительный, они казались чудовищными в пляшущем, бурлящем свете костра. Самый малый был бы по меньшей мере десяти футов ростом, если бы встал со своего трона; самый большой был наполовину больше, а сверкающие малиновые глаза без зрачков, тронутые ядовито-зеленым блеском, светились, как лава в свете костра.

Один из них был покрыт лохматой, вонючей шерстью, густой и спутанной узлами. У него были огромные шестипалые руки, пальцы заканчивались когтями в форме ятаганов, длиннее, чем большинство кинжалов, вытянутая рылом морда с кабаньими клыками длиной в фут и деформированный череп, увенчанный шестифутовыми заостренными бычьими рогами. Другой был безволосым, с толстой, покрытой пластинами шкурой, дополнительным набором рук и ног, вдвое длиннее, чем они должны были быть. Каждая пластина была увенчана собственным зазубренным двухдюймовым сталагмитом из рога, и на ней была голова какой-то кошмарной охотничьей кошки с кошачьими клыками, которые блестели тем же ядовитым зеленым светом, танцующим в ее глазах. Но третий, самый большой из трех, восседавший на центральном троне, затмевал этот кошачий ужас, потому что это была еще более кошмарная пародия на градани. Его руки были огромными, даже для чего-то его размера, и вооружены когтями, которые посрамили когти его рогатого товарища. Ползучие узоры, которые могли бы быть татуировками, но не были ими, постоянно перемещались по его коже в свете костра, как гнездо спаривающихся змей, и та же самая зловонная зелень облепила его, колыхаясь вокруг него в отвратительном, смертоносном ореоле. Он сидел там, голый и волосатый, кровь стекала по обоим предплечьям и окрашивала его массивную мускулистую грудь в ярко-красный цвет, когда он поднял изодранное туловище вурдалака и пилообразными зубами отрывал от него огромные, сочащиеся кровью куски плоти, больше, чем голова взрослого мужчины.

Земля перед помостом была усеяна обглоданными и расщепленными костями, а поляна за ней была забита другими упырями. Существа присели на колени, наклонившись вперед, прижав лица к земле, когда они поклонялись, и что-то похожее на бессловесный животный гимн вырвалось из них. Волосатое рогатое существо поднялось, подошло к краю помоста и подняло когтистую руку. Он указал на одного из коленопреклоненных упырей, и указанное существо подняло голову с огромными глазами, затем завизжало, когда трое его соседей схватили его и потащили вперед. Пленник извивался и дико отбивался, но какими бы сильными и быстрыми ни были упыри, его соседи были такими же сильными, такими же быстрыми. И как бы он ни был напуган своей судьбой, его собратья были бы еще больше напуганы своей судьбой, если бы позволили ему сбежать.

Они этого не сделали.

Они достигли края помоста, поджидающий монстр протянул вниз одну уродливую руку, и выбранная им жертва издала последний пронзительный вопль, когда эта рука сомкнулась на ее горле и без усилий подняла ее в воздух. Вурдалак отчаянно извивался, его собственные когти бесполезно царапали руку, которая подняла его с земли. Они открыли зияющие раны в этих душащих пальцах, в этом массивном запястье, но эти раны снова закрылись так же быстро, как и были разорваны, и рогатое существо только взревело отвратительным, улюлюкающим смехом и усилило хватку. Что-то громко хрустнуло, борьба вурдалака внезапно прекратилась, и существо вернулось на свой трон, вырвало одну из рук мертвого вурдалака из сустава с небрежной, ужасающей силой и отвратительным сосущим, рвущимся звуком и начало питаться своей свежей едой.

Внезапно на помосте вспыхнул свет, похожий на какую-то потерянную молнию. Он был менее ярким, чем тот, который в тот же миг заполнил рабочую комнату Варнейтуса в далеком Сотофэйласе, более чем в четырехстах лигах к северу. И все же он был достаточно ярким, чтобы ослепить глаза, о которых никто не предупреждал, и к песнопению упырей добавился более свежий, острый страх.

Существо, которое только что начало есть, остановилось, затем презрительно хрюкнуло при виде вышедшей из этого сверкающего сияния миниатюрной человеческой фигурки и возобновило прерванное жевание. Его коллега с кошачьей головой