Вальс под дождём - Ирина Анатольевна Богданова

Евграфова? Взыскания ждёшь? — набросилась на меня Фролкина. Увидев моё лицо, она притихла и показала на машину. — Иди работай. Потом с тобой разберусь.

* * *

«Пепел к пеплу, прах к праху» — не помню, откуда я вычитала это выражение, но оно очень точно отображало то, что мы сейчас делали, — закапывали привезённое обмундирование в землю. Только грунт мог высосать из ткани стойкий запах смерти. Через несколько дней мы выкопаем погребённое, отряхнём от земли и постираем.

Я машинально подцепляла землю на лопату, набрасывала её на ряды шинелей и мысленно уговаривала Аслана продержаться, не умирать. Я рассказывала ему о Москве-реке с гранитными берегами, о том, как мы пройдём по брусчатке Красной площади до Васильевского спуска и окажемся в Замоскворечье, где каменные дома ещё перемежаются с деревянными бараками, утопающими в зелени кустов и деревьев. На мосту через реку мы возьмёмся за руки и посмотрим на красные башни Кремля с зубчатыми стенами, от одного вида которых захватывает дух и хочется оттолкнуться ногами от земли и парить над Москвой, как птица, чтобы искупаться в солнце и ветре.

«Держись, Аслан! Держись, дружище!» — огненным колесом крутилось у меня в мозгу, и начинало казаться, что Аслан обязательно услышит, встряхнёт головой, встанет на ноги и со своей обаятельной белозубой улыбкой скажет: «Я же обещал научить тебя скакать на коне, а я всегда держу своё слово».

А ещё я думала о маме Аслана, об отце и сёстрах с братьями, которые не подозревают, что в это самое время Асланова жизнь висит на волоске и может оборваться в любую секунду.

Кругом не слышалось ни шуток, ни разговоров, ни смеха — только хруст дёрна и шорох комьев земли. Казалось, что это ещё одни похороны тех, кого похоронная команда соберёт с поля боя, опустит в ров и над холмиком воткнёт фанерную табличку с надписью о братской могиле. Все знали, что табличка простоит недолго — месяц, может, два, а потом дожди и ветры сделают своё дело, и на следующее лето над телами павших взойдёт трава, а может быть, место зарастёт малинником, и местные ребятишки станут бегать туда по ягоды.

Ленка копала рядом со мной и, когда горсть земли прикрыла пуговицы последней шинели, вдруг крепко взяла меня за локоть и отрывисто предложила:

— Пойдём поговорим.

* * *

Меня не интересовало, что скажет Ленка, потому что в груди у меня была огромная чёрная промоина с куском льда вместо сердца. Я пыталась избавиться от неё, уговаривала себя потерпеть, но ледяная глыба давила с невиданной силой и перекрывала дыхание.

Слишком много смертей накопилось вокруг меня, и с каждым военным днём они множились и множились. Теперь вот Аслан… Когда я уходила из медсанбата, добрая сестричка шепнула мне, что врач назначил Аслану укол морфия от боли. Он уснёт и никогда больше не проснётся, потому что его ранение несовместимо с жизнью. Прощаясь, я погладила ладонями щёки Аслана и поцеловала его в холодный влажный лоб. Больше я ничего не могла для него сделать.

Ленка сняла с головы косынку, сунула её в карман и кивнула в сторону скамейки под двумя высокими берёзами.

— Пойдём посидим.

Время подходило к обеду. Мимо нас пробежали Оксана с Дуняшей. Дуня оглянулась:

— Девчата, вы идёте?

Даже если бы я очень проголодалась, то и тогда не смогла бы проглотить ни кусочка, и Ленка ответила за нас двоих:

— Идите без нас. Прихватите нам по куску хлеба, и хватит. Мы после в казарме перекусим.

Прежде Ленка никогда не говорила так многословно. Я недоверчиво посмотрела на неё, и она не отвела от меня взгляда, а встретила его с доброжелательным спокойствием. Я совсем не понимала причины такого откровения.

Она сложила руки на коленях и выпрямилась.

— В семье нас было семеро, я младшая, как говорят в деревнях, поскрёбыш. От меня все отмахивались, чтобы я не мешала, не плакала, не лезла с вопросами. И я привыкла. Смешно, но я всегда ощущала себя собакой: нескладной, никому не нужной дворнягой, из тех, кого никогда не приведут домой, в лучшем случае ей кинут корку хлеба. И когда меня взяли в разведшколу, я была на седьмом небе от счастья.

— В разведшколу? Тебя? — Я задохнулась от удивления, и, наверное, моя реплика могла показаться Ленке обидной.

Но она не обратила на неё внимания и пояснила:

— На немецком языке я говорю почти как немка. Я родилась в городе Саратове на Волге, там селилось много поволжских немцев. Мои родители жили в деревянном домике на окраине, разделённом на две половины. В одной половине мы, а в другой тётя Грета с внуками. Мои родители… — Ленка запнулась. — В общем, я жила больше у тёти Греты, чем дома, а там все говорили на немецком. Можно сказать, что немецкий — мой родной язык. По воскресеньям тётя Грета часто пекла штрудель с яблоками. Её мальчишки — Людвиг и Петька — любили меня задирать, но тем не менее лучший кусок всегда доставался мне.

— И где сейчас тётя Грета?

Ленки лицо помрачнело. Она отрывисто вздохнула:

— В конце сорок первого тётю Грету депортировали. Всем немцам приказали в двадцать четыре часа собрать вещи, посадили их в теплушки и вывезли на Алтай. Загнали в вагоны, как скотину. Я бегала провожать: шум, гам, плач. Много стариков и детей. Никто не понимает, зачем и за что, ведь они наши советские люди! Видела бы ты их глаза! Из вещей разрешили взять по одному чемодану, а впереди зима, надо тёплые вещи упаковать, да ещё двое внуков на руках, одному мальчику тринадцать лет, а другому — десять. У тёти Греты дочка с мужем — оба врачи, погибли во время чумной эпидемии в Монголии. Мне потом весточку передали, что тётя Грета в дороге умерла от инфаркта, сердце не выдержало. Где теперь Людвиг с Петькой — не знаю, очень надеюсь, что парней пристроили добрые люди. Я после их высылки сама не своя ходила, ну и поделилась своими мыслями с подругой по разведшколе. Догадываешься, что дальше было? — Приподняв одну бровь, Ленка вопросительно посмотрела на меня.

Мне вспомнился плакат с броской надписью поперёк картинки: «Не болтай», — на котором суровая женщина прижимала палец к губам. Плакат предостерегал хранить тайну от врагов, но все знали, что любая критика власти заканчивается тюрьмой или ссылкой. Поэтому женщина служила напоминанием прекратить любые задушевные разговоры, даже с роднёй.

Я вздохнула:

— Могу только предположить.

Голос Ленки прозвучал надтреснуто, словно лопалось от жара