Москва, Токио, Лондон - Двадцать лет германской внешней политики - Герберт Дирксен

Один из них, генерал Стрессиус, даже зашел так далеко, что призвал к ответу одного из китайских военачальников за его расхлябанность и проявленную слабость в выполнении своих обязанностей.

Военные спекулянты также увидели свой шанс. Несколько германских фирм в Шанхае и герр Клейн из Берлина, о котором я уже упоминал, были заняты отправкой в Гонконг фрахтовиков, загруженных под завязку военным снаряжением. Нечего удивляться поэтому, что японские офицеры испытывали чувства досады и горечи в отношении деятельности своего партнера по Антикоминтерновскому пакту и что они прозвали боевые действия, ведущиеся в Китае, "немецкой войной".

В первых числах января 1938 года, через месяц после начала наших посреднических действий, мы наконец получили сообщение от Траутмана, что китайский ответ будет готов через несколько дней. Я уговорил Хироту прийти и навестить меня в спальне, поскольку снова слег с приступом жестокой астмы. У меня состоялась с ним долгая беседа, во время которой я настоятельно убеждал его сохранять спокойствие и подождать еще немного. Но было очевидно, что он не в состоянии дольше удерживать своих буйных.

И снова нам пришлось прождать много дней. Заседание Кабинета было назначено на 13 или 14 января. Скоро мы узнали, что обсуждалось на нем. Я получил известие, что японское правительство решило считать посредничество неудачным и отменить все ограничения на ведение боевых действий. По трагической иронии судьбы ответ китайского правительства, переданный послу Траутману, расшифровывался в канцелярии нашего посольства в то самое время, когда нам было вручено японское сообщение. Но оказалось, что ответ Чан Кайши никоим образом не продвигал решение вопроса, и суть его свелась не более чем к вежливому уведомлению о получении нашего предложения о посредничестве. В лучшем случае его можно было принять как выражение не совсем безоговорочной готовности к дальнейшему обсуждению проблемы. Из-за справедливого ли возмущения действиями агрессора, переоценки ли китайской силы, внутриполитической ли целесообразности или по каким-то другим причинам, но националистическое правительство Китая не сочло возможным вступить в официальные переговоры, а решило, что лучшая политика в данной ситуации продолжать сражаться.

В то время как моя политическая миссия в Токио закончилась неудачей пусть и почетной, - я смог добиться успеха в области культуры в качестве президента германского Общества восточно-азиатского искусства. Мои беседы с профессором Коммелем, генеральным директором Берлинского музея, всемирно известным специалистом по японскому искусству, так же, как и с профессором Рейдемейстером подвигли меня на реализацию давно лелеемого плана организовать выставку действительно первоклассного японского искусства в Берлине. Я был прекрасно осведомлен о практически непреодолимых трудностях, которые неизбежно влекло за собой столь рискованное предприятие.

Японцы, с их смесью гордости, застенчивости и обидчивости, всегда питают подозрения, что их искусство не будет достаточно оценено за границей. Много лет назад у них было несколько обескураживающих опытов в этом отношении в Лондоне или в Америке. И для них отправить свои культурные ценности за границу - больше, чем простой акт культурной пропаганды. Это знак искренней дружбы, обусловленный верой в то, что другие действительно поймут произведения искусства, столь близкие и дорогие их сердцу.

Подобные сентиментальные рассуждения дополнялись техническими трудностями. Кроме обычных опасностей транспортировки, рисунки и другие предметы искусства подвержены также неблагоприятным воздействиям климата.

Существовали, кроме того, и некоторые политические соображения, которые следовало принять в расчет. Высказанное за несколько лет до этого приглашение Великобритании организовать подобное шоу в Лондоне было отклонено японской стороной, и теперь японцы боялись, что британцы могут обидеться.

Медленно, но неуклонно знакомился я со всеми этими трудностями, которые были во многом обусловлены личными симпатиями и антипатиями - прогерманскими или англосаксонскими, имевших отношение к делу чиновников и коллекционеров. Мне потребовался почти год, чтобы преодолеть все препятствия, как явные, так и скрытые. Если бы не тот факт, что я способствовал заключению Антикоминтерновского пакта, и не чувство искренней дружбы к Германии и глубокого уважения к ее достижениям в области изучения восточно-азиатского искусства, мне бы никогда не удалось добиться успеха. Кроме того, у меня был мощный союзник в лице профессора Кеммеля, которого я пригласил в Токио. Поскольку он знал все и вся, связанное с японским искусством, никто не мог устоять перед его попытками уговорить коллекционеров расстаться на некоторое время со своими сокровищами. Так что, когда я покинул Токио, у меня было удовлетворение от того, что по крайней мере это предприятие я довел до успешного конца. Но, как мы увидим позднее, даже в этом случае в бочке меда оказалась ложка дегтя.

Между тем мой отъезд из Японии дальше нельзя было откладывать. Врачи советовали мне постараться избежать еще одной астматической зимы в Японии, и, соответственно, я попросил МИД освободить меня с моего поста в связи с ухудшением здоровья. Мне было заказано место на "Gneisenau" на сентябрь. Но когда случился китайский "инцидент", я почувствовал, что долг велит мне остаться. Мои астматические страдания всегда наступали пунктуально где-то в середине октября, и никакие предосторожности и контрмеры ничего не давали. Поэтому у меня не было альтернативы, кроме как оставить свой пост, и я решил уехать из Японии в воскресенье, 6 февраля, на борту знаменитого лайнера "Empress of Canada".

Сочувствие, высказанное мне японцами из всех слоев общества, когда они узнали о моей болезни, было по-настоящему трогательным. Дюжины упаковок более или менее полезных лекарств и советов пришли ко мне от доброжелательных людей со всей страны: от фермерских жен, ремесленников, чиновников в отставке. За несколько недель до этого японский офицер, без официального представления, постучал в мою дверь. Он оказался военным доктором, которого послал ко мне генеральный штаб. Они хотели удостовериться, что германский посол, которого все очень уважали, получает приличное лечение у "некомпетентных" гражданских врачей.

Принц Канин, принц и принцесса Чичибу и многие другие знатные японцы приглашали нас с женой к себе, прося меня назначить дату по моему усмотрению. Я не смог принять ни одного из этих приглашений, не смог даже выразить свое уважение императору или нанести прощальные визиты своим коллегам. Все это легло на плечи моей жены - выполнять светские обязанности и паковать вещи. Я сумел лишь прийти на чайную вечеринку, на которую советник посольства и фрау Нобель пригласили всех немецких и японских сотрудников посольства. По этому случаю я получил несколько смутную информацию о том, что в прессе якобы было опубликовано сообщение из Берлина, в котором объявлялось, что вместе с двумя моими коллегами - герром Хасселем, послом в Риме, и герром фон Папеном, посланником (в ранге посла) в Вене, мое имя было внесено в список уходящих в отставку. Были предприняты попытки утешить меня уверениями, что эти сообщения не кажутся внушающими доверия. Но я не обратил особого внимания на это.

В утро своего отъезда я получил личную, зашифрованную секретным кодом, телеграмму, подписанную герром фон Нейратом, о том, что сообщения о моей отставке были ошибочными и необоснованными. Я был несколько озадачен, не понимая, как это могло случиться, что столь четко контролируемые сообщения, как, например, сообщения о перемещениях на дипломатических постах, стали объектами для ошибок. У меня не было времени поразмышлять над этим вопросом, поскольку внизу ждала машина, чтобы доставить нас с женой в Иокогаму, где я поднялся на борт "Empress of Canada".

Я немедленно ушел в свою каюту в сопровождении маленького неразлучного со мной японского доктора, предоставив жене и персоналу посольства принимать многочисленных японских и германских посетителей, которые хотели попрощаться с нами, несмотря на тот факт, что было воскресенье.

Постепенно, когда мы шли уже вдоль китайского побережья, до меня дошло, что я оказался каким-то образом вовлечен в февральский кризис в Берлине. В первые дни февраля Гитлер и его партийные соратники начали свой поход против генералов. Главнокомандующий армией, генерал-полковник фон Фричбодин, один из способнейших офицеров и человек кристальной честности, был снят со своего поста по обвинению в гомосексуализме - низкая ложь, состряпанная Гиммлером и СС. Вместе с ним лишилось своих постов значительное число командиров, которым не доверял Гитлер.

В это же самое время имела место и перетасовка Кабинета, в ходе которой и Нейрата, и Шахта заставили подать в отставку. Риббентроп был назначен министром иностранных дел, достигнув, таким образом, предела своих амбиций. Очевидно, чтобы завершить картину, чистка коснулась и нескольких послов. Хасселя - из-за того, что он должен был быть отозван в соответствии с просьбой Муссолини, а Папена - потому, что его пост в любом случае ликвидировался. Меня же, вероятно, из-за того, что некоторые ушлые партийные юнцы услышав, что я оставляю свой пост в Токио, решили, что будет лучше иметь трех послов в списке подвергнутых чистке, чем только двух.