Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

вечерняя мгла, и идут один за другим русские люди, не зная куда, не спрашивая себя – зачем? Мы знали, что было вчера, но что будет дальше? Завтра – темно, будущее во мраке, некуда смотреть… Один за другим летят выстрелы, и развевается красная лента над старым городом-великаном. Кто-то что-то кричит, там, на мосту у родного Аничкова дворца. Кто-то дерзко смеется над тем, что было. И бегут, спешат ничего не понимающие люди, перегоняя друг друга, за новым счастьем. Старое надоело, старое не нужно больше, захотели новый мир! Сбросили вековую мантию, накинули красный плащ, а вместо короны – красная звезда. Что-то будет? Не знали, но помнили, что было. Летит черная змейка по Николаевской дороге, а где-то там, позади, слышны еле волнующие звуки… В городе стреляют!.. Не понимали друг друга и собирались группами. У всех разные желания, каждый захотел быть победителем, и все поднялись, взяли оружие. А в Харькове уже немцы. Заблестели на ярком солнце каски, точно торжествуя… Да и было чему радоваться, ведь вошли легко, свободно в сердце России – Малороссию!

А в деревню входили красные мальчики, позабыли заветы отцовские, променяли все святое на новое. Увлеклись молодые буйные головы. Плакали бабы… хватались за белые головы русские старики, видя волю своих сыновей. Из избы образа выносили…

Ни-че-му не верили! Устилали порог храма мертвыми телами, все продавали! Поклонились тельцу златому, ему служили. Ни в чем не хотели разбираться. Кровью топили свои города. И мучили Харьков. Днем убивали, а под черным покровом ночи предавали земле. Она, единственная, всех принимает! И уходили в нее чистые, светлые, юные, успокаивалось в ней старческое сердце великих сыновей родной земли, и переставали там обливаться слезами сердца матерей. Ушли их души ко престолу Божьему. Там всех Господь рассудит!

А на смену красным приходили белые, город встречал их цветами, надевали белое. И будто ярче светило летнее солнце. Было 11 июля. И испуганно сбрасывали со своих голов шапки со звездами красные мальчики и куда-то бежали. Кто-то кричал «Ура», кто-то плакал. Искры блестели под копытами бегущих лошадей, бросали оружие, прятались на кладбище, бежали буйные головы. И открылись дела минувшие. Трупный запах носился по городу. Пришли белые, и встал перед глазами весь ужас свершенного. ЧК, вот где все было поругано, вот куда уводили всех правых и неправых. Там все срывалось, все было оплевано. И на пороге дверей висели перчатки <из> человеческой кожи, а на высокий шест надет череп, над красным знаменем. И голова за правду казненного знала вес каждой гири. А в предсмертный час, на смертном своем ложе, на стене холодного погреба вычерчивали последнее, что имели: «Господи, прости!»…

А потом опять приходили новые красные мальчики, приносили с собой свое «новое» и боролись со старым, боролись со светлым. И снова побеждала, извиваясь, черная змейка, унося на юг бегущий народ. И не знал он, куда идти, не знал, что будет. Кто примет под свою кровлю эти больные сердца, эти, хранившие любовь родного, души?! И была их пристань – Крым.

Но снова подул красный ветер, и один за другим черной полосой поплыли, не зная куда, зачем, русские суда. Пригревало их ласковое солнце друзей-иностранцев, дул попутный ветер, и все несло, несло куда-то… И встретил их когда-то враг, теперь гостеприимный турок. Дал немного затянуться наболевшей ране, приютил, обогрел.

Год прошел, собралась русская душа с силами и вспомнила старые заветы: «Без знаний нет путей!». Молодежь должна окрепнуть, и дали, что смогли. Но не была и эта их последняя пристань. Дальше, дальше шли они.

И, должно быть, только славянская душа, широко раскрыв объятия больной сестре, излечит ее глубокую рану, сохранит ее.

Федоряк Иван

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Первое, что резко и отчетливо запечатлелось в моем сознании с февраля 1917 года, это афиша, приклеенная на углу улицы провинциального городка, где я жил в то время. В ней говорилось об отречении государя от власти в пользу великого князя Михаила Александровича, и приводился текст Манифеста. День был сумрачный, и на душе было смутное чувство тоски и недоумения. Этим воспоминанием начался новый период жизни – революционный. Школа почувствовала его. Многие преподаватели ожили, начались бесконечные вставания на уроках, чтобы почтить память павших в борьбе, пошли речи, объяснения, всестороннее освещение положения дел. Но надо было видеть этих восторженных проповедников революционных начал, этих патриотов-священников, по мановению волшебного жезла становившихся революционерами, украинцами. Тогда меня это поражало ужасно. Но более всего поразило меня то, что даже идейные преподаватели, державшие себя довольно независимо при «старом режиме» и так искренно радовавшиеся приходу революции, через год стали неузнаваемыми. У нас преподавали Закон Божий. Когда мы, беснуясь, окружили директора и кричали «долой» (он был очень суровый и требовательный), то ни один из педагогов не сказал нам, что это подло и гадко. Жизнь за время революции раскрыла глаза на многое. После Октябрьского переворота в нашем реальном училище стал все более и более ощущаться беспорядок. Политическая жизнь текла между тем своим чередом. Начались беспрестанные смены властей. Порядка, в каком они сменялись, сейчас не помню; были у нас поляки, галичане, большевики, деникинцы… Некоторые были по два, а то и по три раза. Дом наш в деревне большой, и случалось там, что благоухания польского офицерства, наполнявшие столовую, на другой день сменялись русской большевистской руганью и запахами красноармейских портянок. Вся эта компания порола или улещивала крестьян заманчивыми перспективами, в результате же обирала их нещадно. Все это были освободители, а так как имя им было легион, и при всех их жилось не особенно сладко, то бедный обыватель и крестьянин под конец не знали, от кого освобождаться. Много фактов осталось в памяти от этих приходов. Однажды два пьяных солдата верхами изрубили телефонную сеть и угрожали хозяйке смертью. В другой раз компания «освободителей» с латышом во главе чуть не расстреляла ту же хозяйку за то, что она назвала их бандитами. Успокоившись немного и обыскав весь дом, революционеры собрали в шкапу варенье, выложили в большую миску и, накрошив туда луку, «благодушествовали» на веранде. Сколько потом приходило в одиночку этих жалких, оборванных, отощавших борцов за свободу с просьбой поесть.

До 1920 года я удержался дома. И только летом <19>20 года, в конце июля, неожиданно, как снег на голову, свалилось требование из политического отдела дивизии явиться в часть, хлебопекарню отдела снабжения, для просвещения неграмотных красноармейцев. Делать было нечего. Представления о том, что это за обязанность