Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

к Одессе, мы, наверно, уедем или в Крым, или за границу, в городе тревожная тишина, как перед наступающим ливнем в лесу. Изредка по ночам в некоторых районах города слышна ружейная пальба, это пробуждается уголовный мир, он чувствует, что скоро и на их улице будет праздник. Несмотря на такое тревожное состояние, в корпусе жизнь текла равномерно, как будто это все нас не касалось, и уже в последние минуты, когда разъезды красной конницы находились уже не за горами, тогда наше начальство встрепенулось и решило приступить к эвакуации, но было уже поздно, все пароходы были заняты, а на пароходах, предназначенных для нас, не оказалось даже угля, так что мы вынуждены были идти походным порядком в Румынию, к Аккерману, 50 в<ерст> от Одессы. Невеселое было прощание с корпусом. Все роты выстроились на плацу, и труба жалобно проиграла «на молитву», все опустились на колени, и чей-то твердый голос прочел молитву Господню, у всех на лицах была грусть, некоторые плакали, затем, в сумерках, черная полоса строя, мерно шатаясь, шла по направлению к Люсдорфу, невеселая была дума у каждого, шли неизвестно куда и зачем, только каждый хотел идти куда-нибудь подальше от быстро надвигающейся лавины красных войск. Шли целые сутки и днем и ночью, делая маленькие привалы, ни у кого и в мыслях не было усталости. Наконец часов в 5 утра мы достигли Овидиополя (погран<ичный> город с Румынией), и немного позже на другом конце Днестровского лимана можно было увидеть очертания города Аккермана, и горячей мечтой каждого было поскорей попасть туда, каким-то спасительно-загадочным казался нам этот маленький город. Лиман в этом месте весь был покрыт льдом, и это 9-верстное пространство казалось исполинской скатертью. На льду посередине лимана стоял обоз с ранеными и ждал распоряжения румынского правительства, им не хотелось верить, что их младшие братья откажут им в приюте, издали казалось, что на этом обозе не живые люди, а трупы или ледяные изваяния, маленькие, тощие лошади понуренно стояли и не шевелились, люди молча и с надеждой посматривали на «ту» сторону, изредка тишину нарушал хриплый стон раненых, мы потом узнали, что румыны их не пустили к себе и что они ждали уже 3 суток на льду, да, печальная была картина. Когда, немного оправившись, мы вступили на лед, какое-то радостное настроение царило у каждого, каждый думал, наконец-то настал конец всем скитаниям и передрягам, и никто не знал, что это только начало страданий, что ягодки еще впереди. Нас румыны не пустили.

Хартулари Н.

Мои воспоминания от 1917 г. до поступления в гимназию

1917 год застал меня в Донской области, в станице Каменской. Отец занимал должность начальника завода. Мы жили тихой спокойной счастливой жизнью. Я учился в З-м классе Реального училища. Брат мой в конце 1916 г. вернулся с германской войны с очень тяжелой раной в ногу.

В начале 1917 г. начали уже носиться слухи о беспорядках в Петрограде, а в марте месяце стало определенно известно, что царь отрекся от престола, и власть находится в руках Временного правительства. По улицам стали ходить толпы народу с красными флагами. Но у нас в станице первое время революция мало чувствовалась. В марте 1917 года отца вызвали по делам в Петроград, и мы все очень о нем беспокоились, так как там в это время происходили гонения на военных. Но все окончилось, слава Богу, благополучно. Занятия у нас в Реальном училище происходили тогда уже ненормально. Старого директора отстранили от должности, а на его место выбрали нового. Полных 6 уроков почти никогда не было. Учился я в это время довольно хорошо, но ввиду того, что очень часто болел, много уроков пропускал. В станице Каменской мы прожили до июня 1918 года, а затем переехали в г. Новочеркасск. В Новочеркасске я поступил в 4-й класс Реального училища. Здесь жить пришлось уже в сравнительно тяжелых условиях. Отец занимал очень маленькую должность в частном предприятии, на жалование от которой жить было невозможно. Поэтому старшей сестре пришлось поступить на службу. Квартиры у нас собственной не было, и мы занимали две маленькие комнаты, очень далеко от центра города. Так прожили мы до начала 1919 года, когда наши материальные дела сильно поправились. Отец поступил в Добровольческую армию на сравнительно хорошую должность уполномоченного начальника артиллерийских снабжений.

В это время большевики подходили к Новочеркасску, и город спешно эвакуировался. На вокзале стояли громадные толпы народа в ожидании билетов. Поезда до невозможности были переполнены. Но все-таки мы с большим трудом, я, мама и сестра, добрались до Ростова. В Ростове в это время был мой старший брат, а через несколько дней приехал из Мариуполя отец. Ввиду того, что Ростову угрожали большевики, отец отправил маму и меня в Сочи. Я в это время был сильно болен легкими. Сейчас я с удовольствием вспоминаю это путешествие. В отдельном вагоне I класса нас ехало человек 10, все наши хорошие знакомые. Сочи произвел на меня впечатление маленького, но очень хорошенького городка. Там было довольно спокойно, но скверно в смысле продовольствия. Белого хлеба почти невозможно было купить. Приблизительно через месяц, а значит в конце марта, выяснилось уже, что положение Добровольческой армии окрепло. И мы поехали в Таганрог, где было тогда место службы отца. В Таганроге мы устроились довольно прилично. Имели хорошую квартиру, реквизированную для отца. У отца в распоряжении был автомобиль и пара лошадей, поэтому я постоянно ездил кататься. Я помню, отец постоянно по службе ездил на фронт и брал иногда меня, что мне доставляло всегда огромное удовольствие. Учебные заведения все в это время были закрыты, так что я ничего не делал. В октябре 1919 г. открылось в Таганроге Реальное училище, но прозанимались мы там приблизительно месяц, а затем пришлось уезжать, так как приближались большевики. Выехали мы из Таганрога 19 декабря, а на другой день город был взят красными. Выехали мы, совершенно не зная, куда дальше деваться. У отца был служебный вагон, в котором мы относительно удобно устроились. Так доехали мы до Новороссийска, а дальше некуда было. Большевики все ближе и ближе подходили. Надо было куда-нибудь уезжать. И вот наконец 15 февраля 1920 г. мы – я, мать, сестра и брат – погрузились на английский пароход «Габсбург», а 16 февраля пароход отошел от пристани, я думаю, что этот день отъезда из России я никогда не забуду. Какое в это время было тяжелое душевное состояние, казалось, что потерял очень близкого человека, а ехали мы на полную неизвестность, никто нам