Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

было электр<ичество>) и почему глаза у мамочки заплаканы. Брат уже одет и быстро пьет чай. Меня сажают за стол и дают есть. «Мамочка, куда это?» – вдруг спрашиваю я. «Ешь, ешь, голубчик, ничего, так!». Потом холодная ночь в нашем экипаже. С нами наш денщик и больше никого. Лошади стучат в перебивку копытами, мимо мелькают закрытые магазины, мосты и фонари. Я начинаю капризничать.

Родителей арестовали. Папа, говорят, уже на том свете. Я целыми днями лежу на кушетке в квартире дядюшки и реву. Брат что-то читает и сердится: «И скоро ты замолчишь, паршивец?!». «Маму жалко, кма-а-мехочу», – всхлипываю я, и так грустно-грустно, и так хочется домой.

Вечером привезли папу. Он жив, но в каком виде! Будьте вы прокляты, негодяи, бунтовщики, мерзавцы! С этим вечером у меня связано много тяжелых воспоминаний. Бессонная ночь, компрессы, пузырьки и кашель. О, этот страдальческий, тяжелый кашель.

Дядюшку расстреляли. Мать освобождена знакомыми офицерами. Мы все живем теперь в разных концах города. Да разве живем? Разве это жизнь? Вот она, революция, страшная народная смута.

Ура! Сегодня пришли немцы. Милые, родные немцы! И как вовремя. Накануне «Еремеевской». Ах, какие они степенные и солидные. Вот это сила, так сила. Большевики бегут за город. Флот стоит на рейде и сигнализирует. Сигнализируй, сигнализируй, проклятый, на свою погибель. Боже, как хорошо. Сегодня мы были в городе. Все магазины открыты, рестораны полны, публика разодета.

Что это с мамой стало? Никак не пойму. Такая она вдруг сделалась серьезная и старая, и все молится. Мамочка моя, святая мамочка, что с тобой?

Мы переехали все в поселок «самопомощь», и у нас там свой дом.

Вместе с нами будет жить семья генерала Сухих, бывшего адъютанта государя. Какая у него хорошенькая дочь! Она мне страшно нравится.

Вот вкратце все мои «революционные переживания». Сейчас я даю себе отчет в совершившемся, и мне делается страшно, за себя, за родных и за Россию. Боже мой, ведь все это было начало, а где он, конец? Когда он будет, конец? Только теперь я понял свою любовь к России и ко всему старому, доброму и хорошему. Я люблю старую Россию не потому, что жизнь была в несравненно лучших условиях, нежели теперь, не потому, что мы жили многие счастливые годы в нашем милом старом доме, нет, я люблю ее глубоко национально, с верным и святым чувством русского достоинства. «Что имеем, не ценим. Потерявши, плачем!». Вот одна из мудрейших пословиц. Хаяли, бранили, ругали, обливали грязью, а потеряли Россию, встали на колени перед образами и горько заплакали. Да и не только мы, эмигранты. Взгляните шире. Вся Россия стоит на коленях и с верою устремляет взор свой к небу. Бедная страна, жалкий и великий народ.

Благословен день 1920 года, светлый день образования нашей гимназии. Светлый, радостный день. Нет, не все хорошее унесла революция, не все рухнуло, есть еще люди, есть еще умы и сердца. Это не только гимназия, с ее требованиями и заданиями, это не только простое учебное учреждение, это великая моральная поддержка всей русской утомленной, грязной эмиграции. Я говорю грязной, в смысле душевной развращенности всех нас, учеников. Боже мой, какая все-таки перемена. И перемена к лучшему, перемена заметная и растущая не по дням, а по часам. Мы здесь ожили, мы здесь отдохнули, мы здесь поправились. Эх, как хочется выйти на белый свет и крикнуть, крикнуть так, чтобы вся Русь и все люди услышали: «Боже! Благослови наших начальников, родителей и учителей и всех, ведущих нас к познанию блага».

Нам слез и мщения не нужно,

Всему живущему хвала!

Эй, звонари, ударим дружно

В колокола, в колокола!

Чериозубов В.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

В городе Новочеркасске в Донском императора Александра III кадетском корпусе, где я учился, занятия шли своим чередом. Ничто не нарушало тихой, спокойной жизни в корпусе. Иногда доходили до нас смутные известия с фронта.

Наступил 1917 год. Понять всего, что вокруг меня творилось, я не мог. Я радовался, когда другие радовались, я был грустен, когда вокруг меня не улыбались. Я был дитя. Я только чувствовал, что все происходившее было плохо, ибо оно нарушало спокойную жизнь. Но время шло своим чередом. Оно, не останавливаясь, уходило все дальше и дальше, а за временем изменялась жизнь и все ухудшалась и ухудшалась. Началась борьба, полилась кровь, и у каждого она оставила на сердце свои кровавые следы. Было больно (мне и всем), и тяжело было смотреть на эту картину. Что должен чувствовать и переживать ребенок, и не только ребенок, но и каждый взрослый, жизнь которого была нарушена? Всех выбило из колеи страшное слово – революция, с ее идеями: свобода, равенство и братство. Да, настала долгожданная свобода, все стали равны, и в немцах увидели братьев. Перестали воевать с внешним врагом, стали истреблять внутренних. И пошли разбои, грабежи, стали убивать друг друга. В каждом видели врага. Дошло до того, что сын пошел на отца, а отец на сына. Дальше, казалось, идти было некуда. Все истребляли годами накопленное. Жизнь человека ставилась ни во что. Люди озверели. Все лучшие чувства покрылись толстой корой.

Во всей России происходил такой кошмар. Одно только место было не заражено этой болезнью – Донская область. Но и туда стала проникать язва, все больше и больше заражая. Последние силы напрягал Дон, чтобы отстоять и не впустить к себе заразу. Но было тщетно. Пал Дон. Началось отступление. Наш корпус весь эвакуировался в город Новороссийск. И недолго пришлось пробыть в нем. Донской корпус уехал в Египет. В городе осталось много кадет, заболевших заразной болезнью. И немудрено было заболеть. Корпус (остался) остановился в бараках, которые имели бесчисленное множество паразитов. Заболел один, и быстро зараза стала переходить с одного на другого. Больных было свыше 130 человек. По выздоровлении несколько кадетов, которых собрал <Аладин?>, сели на пароход и отплыли в неведомые страны. Жутко было смотреть на каждого уезжающего, который мысленно прощался с родным берегом милой России, с тем, что было ему родное и что еще осталось у него в его молодом сердце. Невольно слезы капали из глаз.

Райков

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Какое дело нам, страдал ты или нет?

На что нам знать твои волнения,

Надежды глупые первоначальных лет,

Рассудка злыя сожаленья?

М. Лермонтов