Дети русской эмиграции - Л. И. Петрушева

понимал; через несколько часов нас заставили кричать «ура», я, как баран, кричал, не понимая, по какому случаю. После этого мы все разошлись по домам. На улицах я увидел громадные толпы народу все с теми же красными тряпками. После долгого хождения по улицам, когда я вернулся домой, то заметил, что отец как-то странно волновался, и на глазах у него были слезы, я подбежал к нему, но он обласкал меня, поцеловал в лоб, но ничего не сказал. Я был как будто среди тумана; передо мной двигались какие-то фигуры, но я не мог сам их различить. После этого дня прошло несколько недель, снег начал быстро таять, пришла весна. Мы каждое лето ездили к себе на мельницу, в свой летний дом, который стоял среди громадного тенистого парка на берегу реки. Я в тот год также ждал, но никак не мог дождаться моего любимого дня, переезда на мельницу. Каждый день я приставал к отцу с вопросами об отъезде, и вот в один день отец собрал всех нас в своем кабинете и разъяснил все нам. Он говорил со слезами на глазах, голос у него дрожал, у меня невольно выступили тоже слезы, и тут только я понял, что мы превратились из довольно богатых людей в нищих, у нас оставалось только то, что было в доме.

На следующую зиму у нас в доме поселились разные рабочие, и из девяти комнат нам оставили две комнаты на шесть человек. Начались разные обыски, половину наших старых запасов у нас отобрали и оставили нам только самое необходимое. К нашему несчастью, я в декабре заразился тифом, и всем нашим пришлось жить до марта месяца в одной небольшой комнате. После моей долгой болезни, в мае я только мог встать с постели. В конце мая чехи неожиданно, в одну ночь, захватили наш город, и нам стало гораздо свободнее жить. В нашем Красном Кресте находилось более тысячи человек одних чехов, и они нам за наши труды оплатили тем, что мы теперь здесь, в Чехии, и все живы. Всю осень 1918 года я проводил в своих личных удовольствиях, редко когда бывал дома, почти все мое свободное время проводил с ружьем и собакой в лесу. В этом тогда заключалось все мое счастье. Весной 1919 года нам пришлось покинуть свои родные места. Отец получил командировку на Дальний Восток, и я с братом собрался с ним ехать, но непредвиденные обстоятельства заставили нас уже остаться там и не возвращаться домой. Большевики неожиданно разбили армию Колчака и в несколько дней перешли через Урал, к счастью, мать выехала с нами в Омск, и мы не были разделены. Из вещей у нас были только шубы и несколько смен белья.

Прожив две недели в Омске, с большим трудом нам удалось достать билеты в экспресс до Владивостока за цену, кажется, около пятисот тысяч рублей. За всю дорогу было только несколько приятных дней, остальные дни были отравлены картиной, которая менялась каждую минуту. Несколько раз наш поезд находился под обстрелом разных разбойничьих банд. Внизу, около насыпи валялась масса разбитых составов, на телеграфных столбах висели люди с искаженными лицами, над ними носились разные хищные птицы, вообще, я не мог представить хуже себе картины. Из хороших дней мне особенно ярко врезалась в память картина, когда мы проезжали по берегу озера Байкал. В три часа утра мы подъехали к нему; солнце только начинало всходить, перед нами расстилалось беспредельное голубое пространство воды, из-за гор начинало показываться солнце, и берег стал оживать; почти отвесно к самой воде спускались склоны гор, покрытые, как будто зеленой шапкой, листвой деревьев. Через двенадцать дней мы приехали в город Владивосток и поселились в дачном районе Сад-Город, в двадцати шести верстах от г<орода> Владивостока. Кругом нас природа еще как будто ликовала, но деревья уже начали покрываться другими красками, красками осени. Горы были, как какой-то ковер разнообразнейших красок, от самых теплых до чуть заметно бледных, почти сливающихся с лазурью неба, но мы не могли уже жить так привольно, как жили прежде. Средства наши истощились, и нам пришлось работать. Приближалась зима, а денег не было, и уголь, и дрова приходилось добывать самим. К нашему счастью, невдалеке от нашего участка жила угля выходила почти на поверхность почвы, и нам не приходилось спускаться в шахты. Целые дни я с братом и отцом проводил в лесу за рубкой дров или добычей угля. Каждый день мы возвращались домой не раньше десяти часов вечера, не евши почти ничего, но на мне эта работа отразилась гораздо лучше, чем я этого ожидал. Дома, когда я занимался умственным трудом, не проходило и недели, чтобы я не был болен, а здесь, в такой суровой обстановке, в драном пальто проходивши всю зиму, со страшными вьюгами и метелями, при 40-градусных морозах, я даже ни разу не чувствовал недомогания, работая целыми днями в лесу по колено в снегу.

Контеснин

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Как много прожито, как много пережито. Кажется, не было дня, который не приносил бы чего-нибудь нового. Мало светлого было в этом новом. Больше было горя и слез. Слезы текли ручьями, смешиваясь с кровью и грязью, превращались в какой-то дурман, опьяняющий человеческое сознание. Люди были как бы под действием сильного наркоза. Люди пировали, но это был «пир и крови и металла». Нередко мне приходилось быть свидетелем ужасных сцен, разыгрывавшихся на улицах, в домах, на бульварах. Нередко мое молодое сознание приходило в ужас перед виденным. Мне сейчас вспомнились слова нашего директора. Это было в первый день ужасного кошмара – революции. На втором уроке пришел директор и сказал: «Сегодня, дети, вы свободны, занятий больше не будет». Раздалось много радостных восклицаний, и только выйдя на улицу, мы невольно почувствовали, отчего был так встревожен и озабочен директор, когда говорил, чтобы мы шли скорее домой и нигде не задерживались. О том, что было дальше, я говорить не стану. Все знают эту страшную повесть.

Лучшими моими минутами в течение этого длинного срока скитаний был почти весь 1918 год. В октябре месяце 1917 года меня родные отправили в Константинополь. Ехал я туда с определенной целью. Я поступил там в американское училище Robert’s College. Какой-то странной мне показалась перемена обстановки. Большой порт с множеством кораблей на меня произвел большое впечатление. Коллежская жизнь меня вполне удовлетворяла. Мне она нравилась по своей простоте. Я был всеми любим.