Кровавая заутреня - Нина Алексеевна Левина

«ура» бойцы ворвались на позиции поляков. С северной стороны Прагу защищали войска польского генерала Ясинского, того самого, под чьим командованием перебили застигнутый врасплох русский гарнизон в Вильно. Зная свой грех, Ясинский был одним из яростных противников переговоров с русскими и сторонником защиты Варшавы. Теперь сам генерал оказался застигнут врасплох, хоть и находился на хорошо укреплённых позициях. Его войско отчаянно сопротивлялось, но практически всё полегло под натиском русских штыков, включая самого Ясинского. Сразу после его гибели части польских солдат удалось отступить в глубь предместья.

Спешенные кавалеристы вступили в сражение сразу после егерских батальонов. К тому моменту жажда боя и нетерпение достигли высшей точки, и отряды с горячим воодушевлением бросились на укрепления. Алексей в штурме участвовал впервые, поэтому шёл сразу за более опытными. Как только кавалеристы получили приказ идти вперёд, картина восприятия действительности резко изменилась. Как будто не Алексей, а кто-то посторонний управлял его руками и ногами, а сам он смотрел на всё со стороны, при этом особо остро чувствуя и слыша. Вместе со всеми Алексей побежал к валу, спотыкаясь о лежащие тела, быстро поднялся по лестнице, обернулся, схватил за руку Авинова и помог ему взобраться. Мимо пролетали пули, совсем рядом пару раз грянула пушка и замолкла. По краю вала всё было устлано трупами во вражеских мундирах, а бой шёл впереди. Крики, стоны, проклятья на русском и на польском, выстрелы — всё смешалось в жуткую какофонию. Алексей увидел, как ринулись в атаку товарищи, ноги сами понесли его вперёд, и вдруг он оказался лицом к лицу с поляком, замахнувшимся на него саблей. Алексей с силой ударил его в живот штыком, почувствовал как сталь чиркнула по ребру и погрузилась в тело. Поляк вскрикнул и повалился на Алексея, ещё глубже насаживаясь на штык. Громов высвободил ружьё, дёрнув его на себя, переступил через упавшее тело и ударил штыком в бок другого поляка, наносящего удары русскому пехотинцу. Кто-то схватил Алексея за ногу. Он чуть не упал, развернулся и всадил штык в спину приподнявшемуся с земли раненому поляку. Снова ударил кого-то в бок, повернулся и врезал прикладом по спине противника…

От жаркого боя кровь кипела, запах пороха и крови кружил голову. Вперёд вырвался яростно орудующий штыком Авинов, уворачиваясь и нанося смертельные удары. Алексей догнал его и ясно услышал, как тот приговаривает:

— Это за Сашку! Это за Серёжку! За Сашку! За Серёжку!

Отец, залитый кровью врагов, вершил месть за детей, как было сказано в древности: «Око за око, и зуб за зуб».

Полк Вигеля наступал с восточной стороны Праги и шёл сразу после ворвавшихся на вал первых пехотинцев. Для себя Вигель решил, что исполнять приказ Суворова будет только касаемо военной части. А в остальном душа требовала мести.

— Ну держитесь, подлое племя. Скоро поквитаемся, — тихо проговорил он перед началом штурма, хмуро глядя на Васильева.

— Велено баб и малолетков не трогать, — напомнил ему старшина.

— Это ежели пощады попросят. А коли не станут, а будут чинить отпор — так я им напомню, как они с нашими разделались. Никого не щадили.

Судя по отрывкам доносившихся из строя тихих разговоров, большинство солдат были настроены так же. В предрассветной серости начали проступать контуры варшавских костёлов, и память проснулась звоном колоколов, призывавших в апреле к кровавой заутрене. Промелькнули лица убитых товарищей, их растерзанных домочадцев, и в сердцах заклокотала ярость. Поэтому на штурм Праги корпус Ферзена пошёл с особым остервенением.

— Бей их, братцы! — кричал Вигель, орудуя штыком. — Что? Не ждали? Это вам не безоружных в церквах резать!

Оборонявшиеся поляки не выдержали штыковой атаки, бросили свои позиции и начали отступать по улицам предместья. Часть жителей, убаюканная уверениями о неприступности укреплений и не ожидавшая боевых действий, попряталась у себя в домах, наглухо закрыв окна и двери, а часть, в основном состоящая из тех, кто принимал участие в кровавых апрельских событиях, решила помочь своим солдатам. Мужчины, вооружённые топорами и косами, собирались во дворах небольшими отрядами и нападали на русских. Вигель едва успел увернуться, когда из-за угла на него бросился здоровенный мужик с топором. Лезвие просвистело рядом с плечом Вигеля и с глухим звуком воткнулось в грудь шедшего позади рядового. Тот даже не успел охнуть, как мужик выхватил топор и снова замахнулся. Вигель, не раздумывая, всадил в грудь мужика штык. Выпавший из ослабевшей руки топор ударил обухом стопу сержанта, чиркнув лезвием по голени. Из-за спины падающего мужика выбежали ещё четверо, размахивая косами, как пиками. Прогремел выстрел, и один косинер упал, остальные смогли ранить нескольких солдат, прежде чем их убили подоспевший Васильев с товарищами. Из раскрытого окна соседнего дома высунулась женщина с пистолетом и выстрелила. Пуля зацепила Васильеву щёку. Увидев это, Вигель закричал:

— Братцы! Никакой пощады! — и первым ринулся в дом.

— Стой! Это ведь женщина!

Кто-то попытался остановить Вигеля, схватив за рукав.

— Какая женщина? Это враг с оружием! — воскликнул он, забегая на крыльцо.

Сразу за дверью на Вигеля бросился молодой мужчина с ножом. Вигель ударил его штыком и взбежал по лестнице наверх. Пуля просвистела возле уха. Осыпая Вигеля проклятьями, женщина перезаряжала пистолет. Вигель не стал дожидаться нового выстрела, с размаху всадил в польку штык и вытолкнул её тело в окно. Наверху больше людей не было, по комнатам внизу уже пробежались другие пехотинцы, никого не оставив в живых.

Пока они разбирались в доме, небольшой отряд поляков попытался вернуться на утерянные позиции. Выскочившие из дома Вигель с товарищами ударили им в тыл и разбили всех. Потом снова двинулись по улицам, гоня отступающих и врываясь в дома, где жители из окон открывали огонь. В этом случае пощады не было никому.

Радзимиш с самого начала штурма находился на позициях генерала Ясинского. Когда генерал погиб, и стало ясно, что русские прорвали оборону, Радзимиш взял командование на себя и приказал отходить остаткам войска. Они отступали с боем, и Алексей вскоре заметил крупную фигуру шляхтича, показавшуюся ему знакомой. Поляк отчаянно рубился саблей и положил уже нескольких пехотинцев, когда Алексей вспомнил, где видел эти чёрные усы. «Он оскорблял мою Катеньку!» В пылу сражения Громова на время отпустили мысли о любимой, но теперь перед внутренним взором мелькнуло лицо Кати, и сердце захлестнула новая волна ярости.

— Смерть тебе! — закричал Алексей и ринулся на Радзимиша.

Громову преградил путь словно из-под земли выросший поляк с двумя