Кровавая заутреня - Нина Алексеевна Левина

— Вы боитесь, поручик?

— Я — нет! — Марек демонстративно расправил плечи. — Я исполню свой долг военного и патриота Польши и буду сражаться. Но мне проще было бы это делать, зная, что за спиной не находятся женщины и дети.

— Мой муж, — Яся сделала ударение на слове «муж», — считает, что женщинам и детям ничего не грозит. Прага прекрасно укреплена и выдержит любой штурм, а осаждать её не смогут из-за приближающейся зимы. Так что спокойно сражайтесь, поручик, а за нас не волнуйтесь.

— И кто же ваш муж?

— Капитан Войтовский, — горделиво вскинув голову, ответила Яся. — Позвольте, но я спешу.

Ослепительно улыбнувшись на прощание, она прошествовала мимо застывшего в изумлении Тарживецкого. Он смотрел ей вслед ещё какое-то время, потом покачал головой, вскочил на коня и отправился догонять товарищей. По дороге Марек оглядывался на встречающихся горожан и размышлял. Он не мог взять в толк, почему население предместья не переправлено на тот берег. Ладно бы оставались только мужчины, это понятно, они должны защищать свои дома. Но дети, старики и женщины — совсем другое. Их присутствие может стать катастрофой на поле боя, а в том, что предместье скоро превратится в поле боя, поручик почти не сомневался. В разговоры что штурм захлебнётся, а осады не будет, Тарживецкий не верил, зная методы действия Суворова. Полководцу уже удалось прийти к столице Польши, а по дороге разгромить большую часть армии. В Варшаве сосредоточились её остатки, коих их ещё немало. Они сопоставимы с численностью войск русских, но больше надеются не на свои силы, а на рвы и выстроенные укрепления. Марек даже пробовал достучаться до высшего командования, предлагая убрать гражданских, но получил такую отповедь, граничащую с обвинением в трусости и сеянии паники, что махнул рукой. Нескольким знакомым из Праги он шепнул, что на их месте предпочёл бы пожить на другом берегу, да посоветовал вот этой красивой панянке, а остальное — не его ума дело. Будь что будет!

Глава 3

Штурм

19 октября к Кобылке подошёл корпус генерала Дерфельдена. Теперь вся русская армия соединилась в один мощный кулак, нацеленный на Варшаву. Суворов медлить не собирался, понимая невыгодность положения. Он тоже знал о надвигающейся зиме, а из донесений разведки хорошо представлял созданные перед Прагой укрепления, а также то, что в предместье сосредоточена почти вся армия противника. Только штурм — быстрый и внезапный по типу взятия Измаила. Начались активные учения, для штурма заготавливались плетни, фашины и лестницы, и уже 22 октября под барабанную дробь, с развевающимися знамёнами армия подошла на позиции, отстоящие от польских укреплений на расстояние дальше пушечного выстрела. Здесь встали лагерем и сразу же принялись выстраивать артиллерийские батареи. Противник должен был думать, что намечается долгая изнурительная осада. Весь следующий день артиллерия палила по укреплениям поляков, а кавалерия отвлекала внимание, изображая попытки атаковать.

Алексей тогда ещё не знал всей задумки главнокомандующего и находился в некоторой растерянности, с гиканьем скача вдоль укреплений противника. Ясность появилась вечером, когда перед построенными войсками объявили о завтрашнем штурме Праги. Вот оно, неотвратимо приближающееся отмщение! Алексея охватило волнение при мысли, что завтра они сойдутся в смертельной схватке с убийцами безоружных товарищей. Рядом отец Авиновых тихо выдохнул: «Ну что, Алексей Захарович, дождались», и многозначительно посмотрел на Громова. Угрожающий, нетерпеливый гул голосов прокатился по войску. Особо приветствовали эту новость в корпусе Ферзена, где вырвавшиеся из Варшавы солдаты и офицеры считали что сильно задолжали хлебосольным варшавянам. Суворов был прекрасно осведомлён о настроениях в войсках, поэтому велел командирам трижды зачитать его приказ, в котором отдельными пунктами прописывалось отношение к населению и к сдающимся в плен:

«Воинам идти в тишине, не говорить ни слова, не стрелять; подойдя же к укреплению, кинуться вперёд быстро, по приказу кричать ура; бросать в ров фашинник, спускаться, приставлять к валу лестницы, а стрелкам бить неприятеля по головам. Лезть шибко, пара за парой, товарищу оборонять товарища; коли коротка лестница, — штык в вал, и лезь по нём другой, третий. Без нужды не стрелять, а бить и гнать штыком; работать быстро, храбро, по-русски. Держаться своих в середину, от начальников не отставать, фронт везде. В дома не забегать, просящих пощады — щадить, безоружных не убивать, с бабами не воевать, малолетков не трогать. Кого убьют — царство небесное; живым — слава, слава, слава».[1]

Спешенной кавалерии предстояло вступить в боевые действия сразу после того, как пехота расчистит путь.

— Жаль, что придётся малость подождать, — проговорил Авинов. — Хотел бы в первых рядах идти, чтоб поскорее счёты начать сводить.

— У пехотинцев такая нагрузка будет, что не всякий молодой выдержит, — заметил Алексей. — Хотя вы и пеший вояка хоть куда, сам убедился.

Несколько дней назад в бою под Кобылкой, когда отряды Мокрановского рассеялись в перелесках, кавалеристам также пришлось спешиваться с лошадей и рубиться саблями. Тогда Громов держался поближе к отцу Авиновых, боясь за старика, но тот словно не чувствовал усталости и опустил саблю только после разгрома поляков.

— Я сейчас как угодно на штурм готов идти. Хоть со штыком, хоть с саблей, а хоть и просто с кулаками, — Андрей Петрович поднял сжатую пятерню.

— Со штыком-то сложнее, чем с саблей.

— Каким орудием поквитаться за сынов загубленных — мне всё едино. Силу в себе такую чувствую — что в одиночку горы могу своротить!

За ночь войско разделилось на семь колонн, в полной тишине разошедшиеся по своим позициям, охватывающим Прагу со всех сторон, кроме западной. Там предместье упиралось в Вислу. Рота Алексея оказалась в правом крыле, наступавшем с севера. Заняв позиции, все приготовились и замерли в ожидании сигнала. Ровно в пять утра 24 октября по знаку сигнальной ракеты начался штурм.

Впереди каждой колонны стремительно двинулись несколько сотен бойцов, специально подготовленных для преодоления укреплений. Они быстро перекрывали плетнями волчьи ямы, сбрасывали в ров фашины, ставили лестницы, взбирались на вал и принимали первый удар оборонявшихся. Эти сотни состояли из самых смелых, отчаянных бойцов. Их прикрывали несколько десятков метких стрелков. Не ожидавшие штурма поляки оказались застигнутыми врасплох, они пытались сбрасывать лестницы, но тут же становились отличной мишенью для стрелков.

Первый этап преодоления укреплений прошёл быстро и успешно. Следом в бой вступили гренадерские и егерские батальоны, обученные молниеносным штыковым атакам. С криками