Скандальный поцелуй - Джулия Энн Лонг

Синтия стремительно шагнула к нему, остановившись так близко от него, что он мог бы сосчитать ее ресницы. Ее глаза сверкали, на щеках горели два красных пятна.

«Похоже, она не на шутку рассердилась», — промелькнуло у него.

— Мистер Гудкайнд велел упаковать чемоданы и отбыл в одном из ваших экипажей. Из-за того, что я ему сказала.

— Неужели? — произнес Майлс, пытаясь выиграть время. И махнул рукой конюхам, которые поспешно ретировались, чувствуя, что приближается гроза.

— Вы солгали, не так ли? Солгали насчет его грешков и о пристрастии к женской одежде?

— Ну… — Майлс представил себе оскорбленного Гудкайнда и не смог сдержать улыбки. Интересно, что именно она сказала? — Возможно, я… немного присочинил…

Он осекся, потому что Синтия выглядела потрясенной.

— Это нечестно, — прошептала она. — То, что вы сделали… Это не крикет!

— Крикет? — При чем здесь это? Он не мог понять ее настроения.

Синтия прерывисто выдохнула.

— Это не игра. — Ее голос дрогнул.

— Не игра? — Майлс издал короткий смешок. — Но ведь это так интерес…

Прежде чем он успел уклониться, она стукнула его кулаком в грудь.

— Это не игра для меня! Ясно?

— Но, Синтия…

— Да, не игра! — Она снова ударила его. Когда она попыталась сделать это в третий раз, он схватил ее за руки и крепко сжал их. С таким же успехом он мог бы удерживать дикого зверька. Она оказалась на удивление сильной для такого маленького создания.

— Вы… с вашими деньгами, с вашими проклятыми семейными традициями… Хорошо вам с Вайолет играть в романтику. В конечном итоге все у вас будет в порядке. Но у меня ничего этого нет. У меня нет никого. А вы позволили себе играть с моим будущим! Почему я не могу иметь того, что есть у Вайолет, того, что вы получили так легко? Почему? Вы проклятый… проклятый… сноб! — Она могла выбрать другое, более резкое слово из своего обширного, как догадывался Майлс, словаря. Тем не менее, он почувствовал себя уязвленным.

Синтия попыталась ударить его ногой. Он уклонился.

— Синтия, прошу вас, успокойтесь…

Она подняла на него яростный взгляд и попыталась высвободить руки. Хорошо еще, что она не кусалась. Пока.

— Я знаю, что вы думаете обо мне, Майлс. И у меня есть сердце. Просто я не могу позволить себе такую роскошь, как прислушиваться к нему. Неужели вы не понимаете? А вы… вы можете поступать, как пожелаете. В этом вся разница: я не могу прислушиваться к своему сердцу. А вы не желаете прислушиваться к своему.

Потрясенный, Майлс не знал, что сказать.

— Да, у меня есть сердце, — устало повторила Синтия, как будто кто-то это отрицал.

Она отвернулась — словно призналась в постыдной слабости. И сделала очередную попытку высвободиться.

Но Майлс не ослабил хватку; он крепко ее удерживал.

— Синтия, у вас есть хоть какие-то деньги? У вас есть место, куда вы поедете отсюда?

Она судорожно вздохнула, отказываясь смотреть на него.

Он слышал, что у нее нет ни семьи, ни денег. Но он всегда считал это фигурой речи, обозначающей невысокое общественное положение.

— Говорите же, — потребовал он.

— Через неделю я останусь без гроша. И мне некуда будет ехать, когда этот прием закончится. У меня никого нет.

А он преподнес ей котенка, а затем познал блаженство в ее объятиях. Он играл в романтику.

Она же была меркантильной, потому что пребывала в ужасе.

О Боже, какой же он осел!

— Мне он понравился, — пробормотала Синтия. — То есть Гудкайнд. Возможно, он напыщенный и нудный, но достаточно добрый и богатый. Мне кажется, что с ним… — Она покачала головой. — С ним я была бы в безопасности.

Майлс представил эту страстную и незаурядную женщину женой «достаточно доброго» мужчины. Неужели она закончит тем, что будет пробираться по темным коридорам на тайное свидание? Или, может быть, сбежит с цыганами?

Нет. Ей нужна безопасность, которой она никогда не знала. Она четко сказала ему, что будет верной.

Майлс нисколько не сомневался в ее искренности. В ней была некая твердость, внушавшая доверие.

Он еще крепче сжал ее запястья, словно опасался, что она ускользнет. Ее пальцы были сжаты в кулаки, а на щеках горел румянец.

— Расскажите мне, что случилось в Лондоне, — попросил он. — Что пошло не так?

Синтия тяжко вздохнула.

Он молча смотрел на нее.

— Наверное, я… очень скверная женщина, — сказала она неожиданно.

Это было весьма интригующее заявление.

— Разве?

— Да. Из-за меня чуть не убили человека.

— A-а… — Он кивнул, затем устремил на нее внимательный взгляд. — Почему бы вам, не рассказать мне всю историю?

Они немного помолчали.

— Сначала все было замечательно, — проговорила наконец Синтия. — Ах, если бы вы только знали, что значил для меня этот лондонский сезон! Это было чудо! Я была тогда так популярна…

— Я в курсе. Бриллиант чистой воды — и тому подобное.

Она издала подобие смешка.

— Да. И тому подобное.

— И что произошло?

Синтия снова вздохнула.

— Да, это было чудесно. Ничего подобного никогда не случалось в моей жизни. Я могла… Был момент, когда я действительно могла выбирать лучших из мужчин. Я была потрясена, Майлс. Ничто не имело значения, кроме того, что я обаятельная, красивая и необычная.

«Быть влюбленным в нее — это сейчас модно», — сказал ему тогда Албемарл. И все же никто не знал ее по-настоящему. Она никому не позволяла заглянуть в ее душу.

— А потом? — спросил Майлс.

— А потом… В общем, Кортленд сделал мне предложение.

Майлс знал Кортленда. Молодой и самонадеянный, он был недурен собой и обладал великолепными манерами. Не терял головы от выпивки и неплохо стрелял по мишени. Но все это — обычные вещи, которые мужчины знают друг о друге при поверхностном знакомстве.

Однако он ничего не знал о характере Кортленда, хотя склонялся в его пользу, поскольку тот не отверг Синтию из-за отсутствия благородной родословной.

— Я знаю, — кивнул Майлс.

— Я хочу, чтобы вы меня поняли, но не уверена, что это возможно. Потому что… Вашей семье сотни лет, вы за ней как за каменной стеной. А у меня… Я никогда не принадлежала… ни к кому и ни к чему. И у моей семьи нет никакой истории. Поэтому я решила, что у меня будет семья. Разве я не имею на это права?

— Конечно, имеете, Синтия, — отозвался Майлс. Он вдруг представил всю глубину ее одиночества. На свете не было души, которая могла бы облегчить ее бремя. Он сдержал порыв заключить ее в объятия, хотя нуждался в этом не меньше, чем она. И подавил вспышку гнева, направленного… Он сам не знал на кого.