Конь в малине - Николай Романецкий

Она словно спохватилась, словно только сейчас заметила свою наготу, укрыла одеялом вишни и пушистый треугольник. Возле двери я еще раз оглянулся.

Зеленые глаза смотрели сквозь меня, и было в них что-то такое, чего я никогда не смогу понять.

– Прощай, ведьма-половинка! – сказал я. – Счастливых тебе детей! В «рубашках»! – И вышел.

Старуха в соседней комнате только-только начала копошиться на полу. Охранник возле батареи все еще был недвижен.

Я подошел к нему, пощупал пульс.

Парень был жив, и смерть ему в ближайшее время не грозила. Если не нарвется на пулю в каком-нибудь деле…

Я оставил возле него ключ от браслетов и покинул это логово. Спустился по лестнице, прошел дворы-колодцы, вышел на Невский и принялся ловить такси. Сел в первую же остановившуюся машину.

– На Комендантский!

– У вас какой-то праздник? – спросил водила.

– Да! – Я улыбнулся ему. – Впереди праздник, каких мало.

На самом деле впереди меня ждала неизвестность, но на душе было спокойно. Потому что вместе с неизвестностью меня ждала женщина, которая не позже чем через девять месяцев родит еще одного ребенка в «рубашке».

И эту «рубашку» с него уже никто никогда не снимет.

65

Следующим утром я отправил Яне бандероль с ключом от ее квартиры и денежный перевод.

В тот же день мы с Катей перебрались в родное жилище, на улицу Кораблестроителей. Через порог я ее перенес на руках, как невесту.

– Я люблю тебя, – сказала она, когда я поставил ее на ноги. – И всегда любила.

– Я тоже люблю тебя. И всегда любил.

Мы занялись любовью, прямо в прихожей, на ковре.

– Я очень виноват перед тобой, Катя, – сказал я потом. – Я был глуп, как сибирский валенок.

– Ты уже говорил это.

– И еще раз скажу… Я виноват.

Она лишь благодарно потерлась носом о мою щеку.

О приговоре, вынесенном дезертиру Ладонщикову, мы говорить не стали.

На следующий день Катя вышла на работу.

А еще через два дня на имя Максима Мезенцева пришла повестка – меня вызывали в РУБОП, к следователю по особо важным делам Борзунову. Кате я бумагу не показал.

Когда я прибыл по вызову, меня тут же провели в кабинет следователя.

– Здравствуйте, Ладонщиков! – Седоватый мужчина со знакомым голосом достал из ящика стола и положил передо мной половину открытки с изображением обнаженной женщины.

– Здравия желаю! – Я достал из лопатника свою, приложил.

Конечно, это была не Инга – всего лишь фотомодель «Плейбоя» Анна Салтыкова, хотя к такому телу слова «всего лишь» не очень подходят…

– Играть, так уж до конца! – Борзунов кивнул на открытку-пароль. – Ну, рассказывайте!

Я узнал этот голос – передо мной сидел, что, командовал моим освобождением на даче в Елизаветинке. Мой последний работодатель… И я выложил ему все. Кроме Яны и Щелкунчика.

Он слушал внимательно.

В конце я спросил:

– Инга Нежданова была вашим человеком?

– Да, – сказал он.

– Как же вы ее не уберегли?!

Он пожал плечами:

– Инга вела себя в последние дни слишком самостоятельно. Многое делала вопреки приказам. Ваш рассказ лишь подтверждает это.

– А что ей оставалось делать! Вы-то не слишком спешили мне помочь!

– У вашей «забавы» был номер, с которым вас не остановил бы ни один сотрудник правоохранительных органов. Не наша вина, что вы не стали пользоваться ею.

Ожил интерком:

– Сергей Николаевич! На закрытой – Москва.

Борзунов взял трубку, принялся слушать, коротко отвечая «Да!» или «Нет!» А я сидел и думал о том, что Инга отправилась в офис к Поливанову-Раскатову не потому, что нарушала приказы. Просто исчез мужчина, который любил ее, и помочь ей теперь мог лишь избыток адреналина в крови. Такая это была женщина, женщина, любящая ходить по минным полям, конь в малине…

Наконец Борзунов рявкнул: «Слушаюсь!» и повесил трубку.

– Интересно, – сказал я. – Зачем Раскатов пошел на всю эту затею с компьютером-детективом? Ведь это лишь ускорило его разоблачение.

– Вы так думаете? – Борзунов усмехнулся. – Ничего нового к тому, что против него было, ваша детективная работа не добавила. Все это недоказуемо в суде. Зато он рассчитывал раскрыть нашего человека. И это ему удалось. Без Инги Неждановой обвинение при хороших адвокатах непременно бы развалилось. Все, что мы могли бы ему инкриминировать, это нарушение закона о запрете на коммерческую деятельность со стороны должностного лица. Так что ваша с ним последняя встреча закончилась, на мой взгляд, очень удачно.

– Иными словами, меня не обвинят в убийстве генерала Раскатова.

– Иными словами никакого убийства не было. Генерал погиб в результате несчастного случая при чистке собственного оружия. Уголовное дело по факту смерти уже прекращено. В средствах массовой информации будет отражена именно эта версия. Если вы, конечно, не начнете искать второго Сергея Бакланова…

– Не начну, – сказал я. – А что будет со мной?

– Приговор в отношении Вадима Ладонщикова приведен вчера в исполнение. Но разве вы – он? Ваши нынешние документы зарегистрированы во всех государственных базах данных. Это все, что я могу для вас сделать. Вас устраивает такое решение вопроса?

Максима Мезенцева – Метальникова – Арчи Гудвина такое решение устраивало. Потому что другого не было: в любом случае капитан Ладонщиков был осужден по закону.

Многое между нами не было сказано, однако спрашивать не имело смысла – ответов я бы все равно не получил. В конце концов мне опять повезло, и это главное…

– Надеюсь, ваша… э-э… подруга не станет молоть языком.

– Жена будет молчать, – заверил я. И пояснил: – Мы через несколько дней вновь поженимся.

– Тогда примите мои поздравления, Мезенцев. И можете быть свободны.

Дома я сказал Кате, что у меня теперь другая фамилия, и что нам надо снова пожениться. Она ни о чем не стала спрашивать.

На следующий день мы пошли в ЗАГС и подали заявление. А еще через три недели, утром перед уходом на работу, Катя сказала, что беременна.

Когда она ушла, я позвонил Яне в детский приют.

– Привет, марсианка! Это Макс. Помнишь, надеюсь, еще такого типа?

– Привет, Макс! – Она обрадовалась несказанно: это было понятно даже по телефону.

– Надо увидеться!

– Давай вечером. – Она обрадовалась еще больше.

– Нет, давай пораньше. Я приеду к тебе после обеда. Где находится детдом?

Она продиктовала адрес.

В два часа я подъехал к детскому приюту, через охранника вызвал Яну. Вытащил из багажника четыре больших пакета с игрушками.

– Это твоим питомцам.

– Ой, Максима, спасибо! Ты, похоже, разбогател?

– Ага. Отдаю долги!

Я только что потратил на игрушки четверть тех денег, что реквизировал в сейфе на Семнадцатой линии. А остальные три четверти внес в банк на счет детского дома.

Занесли подарки в игровую.

– А где твои питомцы, марсианка?

– У них тихий час.

Я вполголоса выругался.

– Что такое? – встревожилась Яна.

– Можно пройти к ним в спальню? Я стерильно чист. Но если хочешь, могу помыть руки.

Она улыбнулась:

– Тебе очень надо?

– Очень!

– Ладно, пошли.

Она провела меня в спальню.

Маленькие человечки спали в кроватках, сопя и время от времени причмокивая. Будто сосали материнскую грудь…

– Сколько им лет?

– От полутора до трех.

– Кто из них самый несчастный?

Яна перестала улыбаться:

– Они все несчастны.

– А все-таки?

– Ты очень изменился, Максим… Ладно! – Она подвела меня к одной из кроваток. – Вот Антоша. Его бросила мать.

Антоше явно снились плохие сны. Личико его было хмурым, как октябрьский день.

Я достал из кейса первую шкатулку, склонился над ребенком, чтобы Яне не было видно, и открыл крышку.

Больше ничего и не требовалось. Перламутровый шарик исчез. Волосенки на головке ребенка шевельнулись, а лицо его озарилось радостной улыбкой.

Я достал из кармана сливочную тянучку, положил в шкатулку и поставил на тумбочку.

– Кто следующий?

– Ты будто Дед Мороз… Вот Верочка. Родители погибли, а другие родственники не захотели брать девочку к себе.

А почему бы и нет? – подумал я. Вытащил еще одну шкатулку.

Ведьма Альбина была половинкой. А перламутровый шарик половинкой не был. Девочка Вера обрела свою «рубашку» с не меньшей легкостью, чем мальчик Антон. Я достал из кармана еще одну сливочную тянучку.

Через пять минут во всех шкатулках вместо шариков лежали конфеты.

– Все, пойдем!

– Спасибо тебе! – сказала Яна и коснулась рукой моего плеча. – Не забежишь как-нибудь вечерком?

– Не забегу. – Я снял с рукава ее белого халата несуществующую пылинку. – У меня свадьба скоро.

– Рада за невесту. – Улыбка у Яны была сердечной.

– Вернется твой с Марса и прощения у тебя попросит, – сказал я. – Вот увидишь.

– Ты у своей уже попросил?

– Да.

– Я ей завидую.

Выходя из спальни, я оглянулся.

Спящие дети были похожи друг на друга. Но восьмерых из них отныне ждала другая судьба. И я надеялся, что Бог простит мне теперь зло, которое я причинил людям в деле Марголина.