Конь в малине - Николай Романецкий

Я подошел к лежащей, тронул за плечо. Глаза Савицкой открылись, но мысли в них не было.

– Вставайте, Катя. Я пришел за вами.

Никакого отклика.

Я взял ее за руку, потянул.

Она послушно поднялась с дивана и осталась стоять, с опущенными руками, глядя в пространство невидящим взором. На ней было мятое-перемятое голубое платье с короткими рукавами. Спутанные волосы на голове мог бы назвать прической лишь человек с очень развитым воображением. Ноги были босы, колготки валялись на полу возле дивана, рядом с ажурными белыми трусиками и пустыми шприц-тюбиками. То ли охранники ее изнасиловали, то ли не хотели возиться с лишней одеждой, выводя узницу в туалет.

Одним словом, в таком виде я бы довел ее только до первой бабушки, из тех, кто все и всегда замечает. В лучшем случае, до первого мента. Тем более что вены на сгибе локтей оказались испещрены следами многочисленных уколов.

Я глянул на часы. Четверть второго – времени на охи и ахи не оставалось. Я растерянно оглядел комнату. И едва успел поймать падающее на меня тело – самостоятельно Савицкая не могла даже стоять.

– Садитесь!

Она вновь начала падать, теперь уже навзничь.

Поймал, усадил, прикрыл подолом оголившиеся бедра. И тут ко мне вновь вернулась собранность. Я подобрал с пола трусики и натянул на щиколотки Савицкой.

Нет более трудного дела, чем одевать бесчувственную женщину!.. Савицкая, строго говоря, бесчувственной не была, но мало чем отличалась. Тем не менее я с поставленной задачей в конце концов справился. Заодно обнаружил, что бюстгальтер находится на том месте, где ему и положено. Видимо, изнасиловать свою пленницу охранники все же не решились. Почему-то эта мысль принесла мне облегчение.

Закончив процесс одевания, я вновь поставил Савицкую на ноги и, придерживая, критически осмотрел. Колготки на икрах морщились. С этой проблемой я справился уже легко.

А потом заметил валявшуюся в дальнем углу дамскую сумочку. Там нашлись расческа и несколько шпилек. С помощью этих инструментов я соорудил на голове Савицкой некое подобие прически.

Пора было уносить ноги. Я вышел в прихожую и оттащил в сторону трупы. Подобрал с пола один из шприц-тюбиков, сунул в карман. Потом за руку вывел из комнаты женщину (она шла за мной, как овечка на привязи), посмотрел в зеркало.

Не так уж плохо мы и смотрелись – подумаешь, кавалер, ведет после ночных утех перепившуюся даму!.. По улицам в таком виде ходить не стоит, но в машину посадить вполне можно.

Мы вышли из квартиры, спустились вниз.

– Обнимите меня, Катя.

Никакой реакции.

Пришлось положить ее руку себе на талию и обнять покатые плечи. Вышли на улицу, как два голубка. Я тормознул пятое по счету такси, поддерживая под локоток, усадил Савицкую на заднее сиденье.

– Наширялась? – Водила, плюгавенький мужичок предпенсионного возраста, участливо смотрел в панораму заднего вида.

– Да, – сказал я. – Связалась, потаскушка, с подонками. Вот ведь наградил Господь сестрицей! Второй раз за неделю возиться приходится!

– Наблюет – стольник сверху. Иначе, парень, – на выход, с вещами! Интересу нет!

– Не боись, дядя, расплачусь, не обижу.

И я назвал ему адрес – но не снятых час назад меблирашек, а соседнего с Яниным дома.

Черт возьми, да они первым делом обыщут все меблирашки и гостиницы в округе. Вот и пусть устраивают засаду на пустом месте. Глядишь, время пройдет…

Всю дорогу мы с водилой кляли проклятых дельцов, сбивающих с пути слабых людей (у водилы сын оказался наркоманом), а Савицкая сидела, привалившись ко мне. Грудь ее упиралась в мой бок, и это прикосновение меня волновало, будто я вчера и не трахался с Ингой.

Наконец добрались до места. Я расплатился с товарищем по несчастью, вывел «бедную сестренку» на тротуар, дождался, пока укатит. Доплелись до Яниного дома, вошли в подъезд, поднялись на лифте. Больше всего я опасался, что нам встретится кто-нибудь из соседей по лестничной площадке. Но мне в очередной раз повезло.

Когда мы зашли в квартиру, я облегченно вздохнул и глянул на часы.

Без четверти три. Новая смена тюремщиков, наверное, уже нашла трупы и обнаружила, что птичка из клетки улетела. А может, уже и подняла тревогу. Да только хрен вам лысый, голубчики!..

Пальцы Савицкой вдруг слегка стиснули мою руку. Кажется, она приходила в себя.

– Сейчас уложу вас, Катя, баиньки, – ласково сказал я, чтобы она не испугалась, обнаружив себя в компании с незнакомым мужчиной.

– П-п-писать… – прошептала она.

– Что? – Я опешил.

– П-писать… п-писать х-хочу…

Все так же, за руку, я отвел ее в туалет. И понял, что ни черта Савицкая в себя не пришла – она продолжала держаться за меня и шептать: «П-писать х-хочу…»

Ну что ж, раздевать даму – не одевать; с этой привычной проблемой я справился в мгновение ока. Усадил Савицкую на унитаз, постоял рядом, пока она не отжурчалась. Потом отвел в спальню, уложил на кровать, прикрыл одеялом.

– Спите!

Она послушно закрыла глаза. А я сел в кресло, вздохнул и наконец-то спокойно смог рассмотреть бледное лицо.

Да, чем-то она была похожа на Ингу, такая же белокурая и кареглазая. Потом мне пришло в голову, что теперь-то спать в одежде ей совсем ни к чему. Я раздел ее догола (груди у нее оказались полнее, а бедра шире, чем у Инги – естественно, рожавшая женщина) и прикрыл одеялом. Потом достал из кармана шприц-тюбик. Эти скоты кололи ее ультрапентаморфином. Сильная, сволочь, штука, но противоядие от нее продается свободно и без рецепта. Впрочем, все понятно, ведь в любое время скотам могла понадобиться дееспособная жертва.

Я сбегал в ближайшую аптеку, подыскал на сгибе локтя Савицкой более-менее чистое место и перегнал в вену содержимое купленного шприц-тюбика.

Через пять минут лицо женщины порозовело, веки дрогнули и открылись. Глаза некоторое время смотрели в никуда, потом ожили, прокатились по орбитам и уставились на меня. Шевельнулись губы, прошептали:

– Кх-де я?

– Вы у друзей, – ласково сказал я. – Вам нечего бояться.

Зрачки у Савицкой расширись, сузились, снова расширились. Правая рука выпросталась из-под одеяла, скомкала пододеяльник на груди.

– Вакх-дик? Эт-то т-ты?

Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, какое слово она произнесла первым.

– Я не Вадик, – ласково сказал я. – Меня зовут Максим. Но я ваш друг. Я не сделаю вам ничего плохого. И мы обязательно найдем Вадика.

– Вакх-дик… – Голос вдруг окреп. – Вадик! Вадичка! Жив! Господи ты боже мой!

Гибкое тело взметнулось из-под одеяла и приникло к моей груди.

– Вадичка!!! – Это был отчаянный крик, полный восторга. – Вадик!!! Господи ты боже мой! Это же я, Катя.

– Вы Катя. – Я подхватил ее на руки, отнес к кровати, уложил. – А я Макс. Вам надо отдохнуть. – Отступил на шаг.

Она вновь вскочила, прижалась ко мне.

– Вадичка, ты меня не узнаешь?! – Отшатнулась – колыхнулись из стороны в сторону тяжелые груди. – Вадим!!! Что они с тобой сделали.

– Не волнуйтесь, Катя! Вы были больны, вам надо отдохнуть.

Она не слушала.

– Вадим…

Ее пальцы принялись расстегивать на мне пуговицы.

– Вадик!

Ее руки сорвали с меня одежду.

– Вадичка!!!

Она опрокинулась на спину и потащила меня за собой. Зовущий рот впился в мои губы.

Это было какое-то наваждение. Будто Лили лежала подо мной, зажмурившись, теребя пальчиками мою шею, требуя ласки!

И я не устоял – сплющил на кровати податливое тело, стиснул руками гладкие груди, вонзился торсом между жаркими бедрами, окунулся во влажное лоно. Ослепительная молния вожделения полыхнула между нашими животами.

Ни Лили, ни я уже не владели собой. Любовный танец был, как никогда, короток, а наслаждение, как никогда, бездонно. С последним толчком Лили закричала тонким голоском: «Ой, мамочка-а-а!» И радость узнавания разорвала опутывающую мой мозг пелену…

58

Жил-был мальчик по имени Вадик Ладонщиков.

И были у него папа и мама, а также бабушки с дедушками. Лишь тетей и дядей не было. Во всяком случае – родных…

Папа Вадиков, следуя провозглашенному в конце прошлого века лозунгу «Обогащайтесь!», занимался крутым бизнесом. Таких в не столь уж давние времена называли «новыми русскими».

Имелись у папы квартира с евроремонтом и ванна «джакузи» («Буль-буль-буль, в «джакузи» я валяюся на пузе, – пели на радио глупые рекламные девочки. – Задумчиво, в экстазе, я сижу на унитазе…»), и дача о трех этажах в ближнем пригороде, и «мерседес» последней модели, и многое-многое другое. Не было у папы лишь одного: удачливого сына.

И в самом деле, рос Вадик неудачником. Если какала в полете птичка, то обязательно ему на панамку. Если пацаны принимались кидаться камнями во дворе гимназии, то в окно директорского кабинета непременно попадал булыган, брошенный рукой Вадика. Если в хоккейной команде (а Вадик серьезно занимался этим видом спора в детской команде местного СКА; ведь хоккей – это спорт для богатых, как и теннис) кто-то ломал ногу, то это была нога Ладонщикова-младшего. Если Вадим шел на экзамен, то ему попадался билет именно с тем вопросом, который он не успел выучить. Парня так и звали за глаза: Вадим-Облом-С-Ним.