День Благодарения - Илья Витальевич Горячев

– Мистер Фридман, не отвлекаю?

– Нет, нет, Шивон. Говори.

– Эффект превзошёл все ожидания. Сеть разрывает от гнева, виртуалы публикуют петицию, угрожая перебраться на европейские сервера, техно-вуду обещают бойкотировать федеральные выборы, в соцсетях истерия, послушайте, что пишут – только заголовки: «Триста сорок цифровых личностей безжалостно уничтожены правительством», «Мы для них просто еда!», «Сегодня Шаниква обнулила Синг, а завтра продаст нас всех на органы в Техас корпорациям…», «Мы не лемминги!», «Все на улицы!»…

– Хватит, хватит, – со смехом прервал её Ави, – давай лучше цифровые показатели.

– Рейтинг доверия к Шаникве упал на 14 пунктов, а текущий рейтинг ПДП на 8,5 с перспективой ухудшения в течение недели. Подробный отчёт будет к утру.

– Хорошо. Держи их в напряжении. Если нужны ещё ресурсы, подключай Флеш и Клода. Свяжись с Ти Джеем, пусть инициирует офлайн акции протеста студентов Формана у федеральных зданий в Бостоне. Но держи под контролем федеральный рейтинг. Если вдруг, вряд ли, конечно, он будет слишком рушиться, то прекращайте давить, можете даже поддержать, например, кинув версию о «канадской» провокации. Хаос нам не нужен, а вот раздёргать перед завершающим этапом операции будет полезно.

Когда девушка отключилась, Ави положил перед собой исписанный блокнот и зашёл на сайт с архаичным дизайном – казалось, что он не менялся с начала века и был совершенно заброшен, непонятно, кто поддерживал его все эти годы?

Он указал в строке поиска название города, год, какое-то название. На экране высветилась блёклая фотография, снятая, очевидно, ещё на плёнку. На ней три десятка серьёзных юношей и девушек в чёрных мантиях стояли на фоне солидного здания с колоннами с выбитым на портике названием «Школа имени Уильяма Говарда Тафта»[113].

Снизу подгрузился список имён. Ави нашёл в списке своё имя, кликнул, перешёл на личную страничку, где выбрал «добавить новую запись». В открывшееся поле он неторопливо перепечатал текст из блокнота:

Сгинул на пути на Восток.

И дымка над хижиной нет.

Джон До[114] Геттисберга росток.

Хаос-чаша – горький ответ.

Внизу выбрал кнопку «кого из одноклассников уведомить об обновлении» и в выпавшем перечне поставил галочку напротив одной фамилии, после чего опубликовал текст, резко щёлкнув по клавише.

Он встал из-за стола и направился к бару.

– Мда… Жалко хокку не получилось.

Глава 23

Звёзды и полосы

– Марыся, Марыся, иди же уже сюда, глупая китти… Кошечка моя, куда же ты опять спряталась… Матка Боска, да где же ты, наконец? – дородная бледная женщина в потрёпанном домашнем халате причитала, оглядывая углы своей немного тесноватой кухни.

Агнешке Грабовски давно перевалило за восемьдесят. Рыжая с норовом кошка Марыся с белыми кисточками ушей, делавшими её похожей на маленького хищника, была единственным собеседником и компаньоном пани Агнешки многие годы. На улицу она практически не высовывала нос уже очень давно, из былых кумушек-соседок ни одной уже, почитай, и не осталось, а на их месте быстро обжились такие личности, что с ними пожилая женщина старалась даже и на лестнице не встречаться, тем более общий коридор стремительно превратился в подобие вонючей пещеры, покрытой граффити и копотью.

Старушка насыпала сухой корм в миску и, держась за поясницу, с тяжёлым вздохом разогнулась, после чего отправила опустевшую упаковку в переполненное мусорное ведро. Пушистая Марыся лениво выплыла из комнаты, со слабым мурчанием потёрлась о ногу хозяйки и уткнулась мордочкой в горку разноцветных сухариков. Убедившись, что кошка не воротит привередливо нос, что бывало за ней уже неоднократно замечено, а, облизываясь, похрустывает своим завтраком, Агнешка Грабовски взяла в руки фланелевую тряпицу и принялась смахивать пыль с фотографий, густо развешенных по потёртым стенам выцветшей муниципальной квартиры.

Она жила по давно заведённому распорядку одинокой пожилой женщины, и ежедневный ритуал протирания пыли занимал едва ли не главное место в её дневном расписании, чётком, как работа механизма пузатого алого будильника, красовавшегося на полке.

Пожелтевшие фотографии в старомодных рамках, россыпью покрывавшие стены, наполняли её смыслом, давали заряд бодрости на несколько часов вперёд, оживляя костенеющие и постепенно стирающиеся воспоминания. Обстоятельный дедовский хутор на Волыни, где она никогда не была, пышное венчание в польском костёле под Нью-Йорком её родителей – Ядвиги и Роберта, а вот и её свадьба с рыжим весельчаком Патриком, которого и след простыл спустя несколько месяцев после той убойной вечеринки. Тут её пухляшу Гжегошу три годика, а здесь он уже шестнадцатилетний рядом со своим первым, собственноручно собранным, развалюхой-«Харлеем» блестит белозубой улыбкой, как начищенный четвертак. А в середине стены висит выцветший парадный портрет её отца. В форме поручика Армии Крайовой на фоне изумрудных английских газонов молодой Роберт Грабовски в залихватски заломленной фуражке с орлом на кокарде, широко расставив ноги и заведя руки за спину, стоял рядом с развивающимся польским стягом. Тысяча девятьсот сорок четвёртый… Генерал Бур отправил своего адъютанта из пылающей безнадёжным восстанием Варшавы с донесением Правительству Сикорского в Лондон. Поручик Грабовски чудом избежал гибели и плена, просочился сквозь все кордоны из осаждённого города и, добравшись до лесного аэродрома АК[115], был подхвачен бортом RAF[116], который и вывез его в Британию. Он доставил секретный пакет и был награждён, но возвращаться ему было уже некуда – изнемогающая Варшава капитулировала. Так и выжил, а через несколько лет оказался за океаном. В Европе у него никого и ничего не осталось. Родительский хутор на Волыни в конце войны сожгли каратели из УПА[117], зачищавшие «Кресы Сходни» от поляков, а потом сердце гордой шляхты – Волынь – и вовсе отторгли от Польши, сделав частью Червоной Украины.

Закончив с фотографиями, пани Агнешка ещё раз полюбовалась дорогими ей лицами и переключилась на хрусталь, теснившийся на этажерке в простенке между окнами. Дотронувшись до первого фужера, она тут же ощутила лёгкую вибрацию, подошла к окну, отодвинула обычно занавешенную тяжёлую штору, нацепила на нос болтавшиеся на груди массивные очки с толстыми линзами и с опаской выглянула на улицу.

Из приоткрытого ею окна с порывами свежего воздуха в квартиру ворвался рёв сотен, а может быть даже тысяч двигателей – стальная лава катила по разбитой проезжей части, почти отвыкшей от дорожного движения. Рычащие байки, юркие багги, фургоны и внедорожники полностью заполнили обычно пустынную улицу, и над каждым развевались флаги, множество флагов, целая разноцветная яркая река, казалось, вышла из берегов и затопила унылый серый Бостон.

Стяги Конфедерации и звёздно-полосатые флаги, Святые Георгии и скандинавские кресты,