По ту сторону зимы - Исабель Альенде

И снова Ричарду был заказан вход в мир женщин, где томилась его жена. И думать было нечего, чтобы приблизиться к ней, попытаться объяснить, что произошло, и молить о прощении, хотя такое все равно невозможно простить. Пусть никто при нем не произносил этого слова, его считали убийцей. И сам он чувствовал себя таковым. Он жил один в своем доме, пока семья Фаринья держала его жену у себя. Ее похитили, сказал он по телефону своему другу Орасио, когда тот позвонил из Нью-Йорка. Своему отцу, который тоже регулярно звонил, Ричард, напротив, не рассказывал о своем плачевном положении, а лишь успокаивал оптимистической версией о том, что они с Анитой, с помощью ее семьи и психолога, понемногу преодолевают страшную боль. Джозеф знал, что Биби насмерть сбила машина, но он не подозревал, что за рулем был Ричард.

Прислуга, которая раньше смотрела за Биби и наводила чистоту, ушла в тот же день, когда случилось несчастье, и не вернулась, даже чтобы забрать жалованье. Ла Гарота тоже куда-то делась, поскольку Ричард больше не мог платить за ее выпивку и, кроме того, из суеверия: она считала, что несчастья Ричарда происходят оттого, что его кто-то проклял, а это может оказаться заразным. Беспорядок вокруг Ричарда усиливался, на полу высились батареи бутылок, продукты в холодильнике портились и покрывались зеленой плесенью, утрачивая первоначальную природу, а грязная одежда накапливалась сама по себе, множилась, словно по воле фокусника. Его вид пугал учеников, которых быстро не стало, так что он впервые в жизни остался без заработка. Последние накопления Аниты ушли на оплату лечения в клинике. Он начал пить дешевый ром без всякой меры, дома, в одиночку, ибо в баре он задолжал. Он часами лежал перед включенным телевизором, стараясь избегать тишины и темноты, ощущая невидимое присутствие своих детей. В тридцать пять лет он чувствовал себя полумертвым, поскольку половину жизни уже прожил. Вторая половина его не интересовала.

В то несчастливое для Ричарда время его друг Орасио Амадо-Кастро стал директором Центра изучения Латинской Америки и Карибского бассейна при Университете Нью-Йорка и решил обратить внимание на Бразилию, подумав, что заодно мог бы предоставить Ричарду новую возможность. Они дружили еще с холостяцких времен, когда Орасио только начинал научную карьеру, а Ричард писал диссертацию. Тогда Орасио съездил в Рио-де-Жанейро, и друг принял его с таким изысканным гостеприимством, которого мудрено ожидать от студента, так что он провел в Рио два месяца; друзья вместе отправились на Мату-Гросу, где исследовали леса Амазонии с рюкзаками за спиной. Между ними сложилась настоящая мужская дружба, без явного проявления чувств, неподвластная времени и расстоянию. Позднее он опять приехал в Рио, чтобы стать свидетелем на свадьбе Ричарда и Аниты. В последующие годы они мало виделись, но взаимная привязанность надежно хранилась в уголке памяти; каждый из двоих знал, что всегда может рассчитывать на другого. Узнав о том, что произошло с Пабло и Биби, Орасио стал звонить другу пару раз в неделю, стараясь его поддержать. По телефону голос Ричарда звучал неузнаваемо, он растягивал слова и повторял что-то глупое и бессвязное, как это бывает с пьяными. Орасио понял, что Ричард нуждается в помощи не меньше, чем Анита.

Это он предупредил Ричарда, еще до того, как объявление об этом появилось в специальных журналах, что в университете есть вакансия, и посоветовал ему немедленно прислать резюме. Конкуренция на освободившееся место была значительная, и с этим он помочь не может, но, если Ричард пройдет все необходимые испытания и если ему повезет, он возглавит список претендентов. По его диссертации по-прежнему учат студентов, это очко в его пользу, как и опубликованные статьи, но слишком много времени прошло с тех пор; Ричард растратил годы профессиональной карьеры, валяясь на пляже и попивая кайпиринью. Чтобы уважить друга, он выслал документы, не особенно надеясь на успех, и каково же было его удивление, когда через две недели он получил ответ с приглашением прибыть на собеседование. Орасио пришлось выслать ему денег на билет до Нью-Йорка. Ричард стал готовиться к отъезду, ничего не объясняя Аните, которая в тот момент находилась в немецкой клинике. Он убедил себя, что действует так не из эгоизма; если он получит место, Аниту будут гораздо лучше лечить в Соединенных Штатах, где медицинская страховка преподавателя университета покроет расходы. Кроме того, единственный способ вновь обрести жену — это вырвать из лап ее семьи.

После изнурительных собеседований Ричард был принят на работу начиная с августа. Дело было в апреле. Он прикинул, что за это время Анита, должно быть, оправится и он успеет организовать переезд. Он вынужден был снова занять денег у Орасио на неизбежные расходы, рассчитывая вернуть долг после продажи дома, конечно, если позволит Анита, поскольку это была ее собственность.

Орасио Амадо-Кастро никогда не нуждался в деньгах благодаря семейному состоянию. Его отец, в семьдесят шесть лет обладая неизменно железным характером, осуществлял даже из Аргентины свою патриархальную тираническую власть, считая несчастьем то, что один из его сыновей женился на американской протестантке и двое его внуков не говорят по-испански. Он навещал их по несколько раз в году: пополнить культурный багаж, посещая музеи, концерты и спектакли, и проверить свои вклады в банках Нью-Йорка. Невестка его ненавидела, но вела себя с ним с такой же лицемерной вежливостью, с какой он вел себя с ней. Еще несколько лет назад старик вознамерился купить для Орасио особняк.

Маленькая квартирка на Манхэттене, где семья ютилась на десятом этаже жилого комплекса в двадцать одинаковых домов из красного кирпича, была крысиной норой, недостойной его сына. Орасио должен был унаследовать свою часть состояния, как только отец сойдет в могилу, но в этой семье все были долгожителями, и старик собирался дотянуть до ста лет; будет глупо со стороны Орасио дожидаться этого, чтобы зажить вольготно, если можно устроить это сейчас, говорил старик, затягиваясь кубинской сигарой и покашливая. «Я не хочу никому быть должна, и меньше всего твоему отцу, он деспот и ненавидит меня», — отрубила американская протестантка, и Орасио не решился с ней спорить. Но старик нашел способ преодолеть упрямство невестки. Однажды он принес внукам очаровательного щенка, шерстяной комочек с нежными глазами. Ее назвали Фифи, не представляя себе, что такая кличка вскоре перестанет ей подходить. Это была эскимосская лайка, упряжная собака, вес которой во взрослом возрасте достигал сорока восьми килограммов, и, поскольку детей невозможно было от нее оторвать, невестка уступила, так что дедушка