По ту сторону зимы - Исабель Альенде

крепко спала, наглотавшись снотворных, а Биби тихо играла в куклы. «Я хочу есть, папа», — сказала она, обнимая его за ноги. Ричард приготовил ей какао и хлопья, чувствуя себя недостойным любви этого ребенка и к тому же грязным и порочным; он не осмелился дотрагиваться до нее, прежде чем не примет душ. Потом усадил дочку к себе на колени, уткнулся в ее волосы ангела, вдыхая запах свернувшегося молока и невинного детского пота и поклявшись себе, что отныне семья будет его главным приоритетом. Всего себя, душу и тело, он посвятит тому, чтобы помочь жене выбраться из страшного колодца отчаяния, куда она погрузилась, и возместить Биби месяцы невнимания.

Он прожил с этими намерениями ровно семнадцать часов, после чего ночные эскапады участились и стали более продолжительными и бурными. «Ты в меня такой влюбленный!» — так казалось Ла Гароте, и чтобы не разочаровывать девушку, он это принял, хотя отношение к ней не имело ничего общего с любовью. Он презирал ее, мог заменить дюжиной таких же, похожих на нее, распущенных, изголодавшихся по вниманию, страшащихся одиночества.

В следующую субботу Ричард проснулся в девять утра в ее постели. Стал искать свою одежду, разбросанную по квартире, не торопясь, поскольку полагал, что Анита до сих пор пребывает в полубессознательном состоянии из-за таблеток; она вставала около полудня. За Биби он тоже не беспокоился, как раз в это время приходила прислуга, которая о девочке позаботится. Смутное чувство вины становилось едва заметным; Ла Гарота права, единственная жертва в этой ситуации — он, поскольку вынужден жить с душевнобольной женой. Если он выказывал признаки беспокойства, думал, как обмануть Аниту, девушка повторяла ему всякий раз одно и то же: глаза не видят, сердце не болит. Анита не знала — или притворялась, что не знает, — о его ночных подвигах, а он имел право повеселиться. Ла Гарота — преходящее развлечение, почти невидимый след на песке, думал Ричард, даже не представляя себе, что она оставит в его памяти незаживающий шрам. Неверность беспокоила его куда меньше, чем последствия от алкоголя. Однажды после разгульной ночи ему стоило труда прийти в себя, и потом весь день его мучил пожар в желудке, кости ломило, ясность мысли отсутствовала, ему мерещились какие-то смутные образы, и передвигался он с неуклюжестью бегемота.

Он не сразу нашел свою машину, припаркованную на одной из боковых улиц, и с трудом вставил ключ зажигания, чтобы завести мотор; не иначе, он стал жертвой какого-то неведомого заговора, затормозившего его способности; он двигался как в замедленной съемке. В этот час машин было мало, и, несмотря на то что в голове стучали молотки, он кое-как вспомнил дорогу домой. Прошло двадцать пять минут с тех пор, как он проснулся рядом с Ла Гаротой, и ему срочно требовалась чашка кофе и продолжительный горячий душ. Он предвкушал и то и другое, приближаясь к воротам гаража.

Потом он будет искать тысячи объяснений произошедшего несчастья, и ни одно из них не изменит беспощадной ясности картины, которая навсегда отпечатается на сетчатке глаз.

Дочка ждала его у дверей и, когда увидела машину, выезжающую из-за угла, побежала навстречу, как всегда делала внутри дома, едва он входил. Ричард ее не заметил. Он почувствовал сильный удар, но не понял, что машина наехала на Биби. Он резко затормозил и только тогда услышал отчаянные крики прислуги. Он подумал, что сбил собаку, потому что истина, которая затаилась в уголках сознания, была нестерпима. Он вышел из машины, охваченный непередаваемым ужасом, от которого вмиг улетучились последние признаки похмелья, однако, не видя причины удара, на секунду испытал облегчение. И тогда наклонился.

Ему пришлось самому вытащить дочь из-под машины. Удар, казалось, не нанес ей никакого вреда: пижамка с медвежатами не запачкалась, в руке тряпичная кукла, в открытых глазах застыло выражение неудержимой радости, с которой Биби всегда его встречала. Он поднял дочку бесконечно бережно, в безумной надежде прижал к себе, стал целовать и звать ее, в то время как издалека, из другой вселенной, до него доносились крики прислуги и соседей, клаксоны вынужденных остановиться машин и потом вой полицейской сирены и «скорой помощи». Когда до него дошло, каков масштаб трагедии, он спросил себя, где в тот момент была Анита, почему ее не слышно и не видно в пестрой толпе, собравшейся вокруг. Позднее он узнал, что, услышав визг тормозов и шум, она высунулась из окна второго этажа и сверху, окаменев, видела все, что произошло, с того момента, когда ее муж встал на колени рядом с машиной, до того, когда «скорая помощь» с волчьим воем и тревожным красным светом исчезла из виду, завернув на соседнюю улицу. Глядя в окно, Анита Фаринья уже твердо знала, что Биби перестала дышать, и приняла этот последний и страшный удар судьбы так, как это и было на самом деле: как собственную казнь.

Сознание Аниты распалось. Она непрерывно бормотала что-то бессвязное, а когда наотрез отказалась принимать пищу, ее, исхудавшую, определили в психиатрическую клинику, которой руководили немецкие врачи. Рядом с ней днем дежурила одна медсестра, ночью другая, настолько похожие между собой и внешним обликом, и непререкаемой властностью, что казались двойняшками, родившимися в семье прусского полковника. Эти устрашающие матроны были обязаны две недели кормить Аниту через трубку, то есть заливать прямо в желудок густую жидкость, пахнущую ванилью, насильно одевать ее и практически волоком водить на прогулку по двору клиники. Эти прогулки и другие необходимые процедуры, равно как и документальные фильмы про дельфинов и медведей панда, предназначенные для подавления деструктивных мыслей, не возымели в случае с Анитой никакого эффекта. Тогда главный врач клиники предложил электрошоковую терапию, эффективный метод без всякого риска, чтобы вырвать ее из состояния фрустрации, как он сказал. Процедура проходит под анестезией, пациент ничего не чувствует, единственное неудобство — временная потеря памяти, которую в ее случае можно считать благословением.

Ричард выслушал объяснение и решил подождать, он был не готов подвергнуть жену сеансам электрошока, и в кои-то веки семья Фаринья была с ним согласна. Они также пришли к соглашению в том, что не нужно держать Аниту в клинике у тевтонцев дольше необходимого. Как только убрали трубку и стало возможно кормить ее с ложечки молочной смесью, Аниту перевезли на домашнее лечение в дом матери. Если и раньше сестры проявляли заботу, дежуря рядом с ней по очереди, то после несчастного случая с Биби они не оставляли ее одну ни на секунду. И днем и ночью какая-то из