Арбалетчики князя Всеслава - Безбашенный

А задумал я очередное перевооружение. Ну, не во всём — применительно к арбалетам это была, скорее, модернизация. Бронзовые дуги вместо ясеневых должны были сделать наше основное оружие легче и компактнее, а пружины под спусковыми рычагами — удобнее и безопаснее в обращении. А вот полной смене подлежало наше холодное клинковое оружие.

Сложнее всего было переупрямить Нирула, который, будучи сыном маститого оружейника, «знал совершенно точно», каким должен быть самый лучший меч. Из самых лучших побуждений парень стремился «предостеречь» меня от «ошибок», дабы мой новый меч был «как у людей». Собственно, с традиционной колокольни он был совершенно прав. Проверенный временем турдетанский меч, унаследованный от древнего Тартесса, был действительно хорош по понятиям этого мира.

Потеснившая его фальката была веянием моды, которая всегда теснит на какое-то время классику, но именно таким и будет клинок римского пехотного «гладиус хиспаненсис» вплоть до ранних имперских времён. Даже длину — сантиметров до семидесяти — он сохранит до времён военной реформы Гая Мария, и лишь после неё укоротится до «стандартных» пятидесяти семи сантиметров для пехоты. А для кавалерии — слегка вытянется, сантиметров до восьмидесяти, превратившись в кавалерийскую спату. Те же примерно семьдесят, максимум — восемьдесят сантиметров вместе с рукоятью составляла обычно длина и более современных клинков, предназначенных для пешего боя. Та же морская абордажная сабля, та же аналогичная ей солдатская пехотная у фузилёров восемнадцатого века, тот же ланскенет или, как его чаще называли, «кошкодёр» немецких ландскнехтов пятнадцатого и шестнадцатого веков. Оптимальная длина, уже не мешающая в тесноте плотного строя, но ещё позволяющая полноценно фехтовать в поединке. Классика — она классика и есть.

Мне же требовалось несколько иное — гибрид турдетанской классики со средневековой. Точнее — позднесредневековой, тоже проверенной временем. Чтобы разжевать Нирулу, что именно от него нужно, мне пришлось взять дощечку и самому обстругать её ножом — я задолбался вырезать классическое для античных мечей выпуклое ребро и нетипичные для них долы по бокам от него — их приобретут лишь позднеимперские римские гладиусы и кавалерийские спаты. Без ребра по делу вполне можно было бы и обойтись, качество металла уж точно простило бы мне этот отход от традиции, но это долбаное «общественное мнение»… Привлекать к своему оружию излишнее внимание мне тоже не хотелось, и я решил не оригинальничать без необходимости. Назначение долов — облегчить клинок, который будет длиннее обычного — Нирул понял и одобрил, но мой вариант «средневековой» заточки вогнал парня в ступор.

— Так никто не делает, господин! — заявил он мне с видом знатока, — Как же ты будешь резать этой частью лезвия? — он провёл пальцем по закругленной паре сантиметров у гарды и тупому углу далее, лишь постепенно плавно переходящему в полноценную заточку «как у людей», — Здесь тоже надо заточить!

— Зачем? Чтобы зазубрины от ударов были глубже?

— У тебя есть щит, господин.

— Но не всегда есть возможность воспользоваться им. Помнишь то нападение на нас — тогда, на дороге? Если бы они успели подготовиться — напали бы на нас внезапно, и нам пришлось бы вступить в бой сходу. А теперь представь себе, что ты — мой враг, и твоя цель — убить меня, а не быть убитым самому. Я иду по дороге, арбалет у меня на левом плече, и я поддерживаю его левой рукой. Ты нападаешь, а моя левая рука занята арбалетом — дашь ты мне время отбросить его и схватить щит?

— Конечно нет, господин. Но ты ведь можешь защищаться и арбалетом.

— Могу, если от этого зависит жизнь. Но арбалету это не пойдёт на пользу. Естественно, я очень надеюсь, что скоро у меня появится на нём новая бронзовая дуга, которой не страшны удары…

— Появится, господин, обязательно появится…

— Ну, спасибо, ты меня утешил. Но арбалет — это не щит и не дубина. Им не дерутся, из него стреляют. Если мне повредят на нём тетиву — это не облегчит мне потом стрельбу из него. Уж лучше я приму удар на меч, из которого мне не придётся стрелять. А при такой заточке зазубрина не будет глубокой…

— Я понял, господин! Её будет легче вывести, не стачивая много!

— Зачем? Я вообще не буду её выводить. Чем она мне мешает? Когда их наберётся достаточно — они только помогут мне надрезать натянутую верёвку или надпилить деревяшку. Чем это будет не напильник? А рубить я ведь всё равно буду вот этой частью, нормально заточенной, — я показал ему половину клинка ближе к острию.

— Но так нигде не делают, господин…

— Так делают у нас, в моей стране. Наши стрелки вообще не носят щитов, и вся их защита в рукопашной — вот эта вот «сильная» часть клинка и гарда. Именно так мы и сражаемся там.

— А зачем закругление у самой гарды?

— Вот смотри, — я взял в руку деревянный тренировочный меч и перекинул указательный палец поверх крестовины, — Когда держишь его вот так — колоть удобнее. Но зачем же мне резать себе при этом палец?

— Такая большая крестовина тоже для этого?

— Ну, это разве большая? У нас бывают и побольше. Да, и для этого тоже, но не только. Когда я держу меч обычным способом и принимаю на него меч противника — он может ведь и соскользнуть вниз. Крестовина спасёт тогда мою кисть от серьёзной раны.

— А рукоятки ваших мечей такие же, как ты нарисовал? — прежде, чем заморачиваться обстругиванием деревяшки, я нарисовал ему рисунок палкой на песке, — Если бы не крестовина — была бы совсем как наша!

— Она и есть ваша, а у нас другие. Но разве я сказал, что турдетанский меч плох? Он мне нравится, просто я хочу, чтобы в моём мече было лучшее и от наших.

Собственно, два массивных шарика на концах раздвоенного иберийского набалдашника — ничуть не худший балансир-противовес, чем одиночный кругляш известного всем по историческим фильмам классического имперского гладиуса. Будущая римская классика технологичнее, но сейчас легионеры с удовольствием пользуются традиционной испанской, да и «классическим» римский набалдашник станет ещё нескоро — вплоть до эпохи Гражданских войн он будет на самом деле всё ещё иметь форму «сердечка», то есть сохранять рудимент традиционного «испанского» раздвоения. Раз нравятся иберам именно такие, и они ничем не хуже «правильных римских» — отчего ж не сделать эту маленькую уступку местной традиции? Вон как глаза у Нирула засияли, урря-патриота местечкового, гы-гы! Теперь, страшно довольный, всё остальное он сделает так, как надо мне. А сколько ещё дней я потратил бы на разжёвывание и уламывание, если бы захотел иметь всенепременно классический «кошкодёр» немецких ландскнехтов?

Самое приятное в работе — это делить с начальником рудника сэкономленные аквамарины. Самому Ремду выбирать и приобретать их недосуг — не царское это дело. У него и помимо нашего рудника немало других забот — два других медных рудника — чёрной бронзой там не занимаются, но они поболе нашего, три железных, один свинцовый, но там ещё и серебро в той свинцовой руде имеется, и основной доход — от него, а не от свинца. Соответственно, и глаз за тем рудником нужен особо бдительный. Поэтому с нами он действует проще, выдавая нашему «царю и богу» деньги, а тот уж сам закупает самоцветы для работы. Уложился в выданную сумму давно установленного размера, продукцией отчитался — значит, всё нормально. А цена на мелкие третьесортные аквамаринчики за тот же вес — дешевле в разы. Можно было бы в принципе вообще экономить прямо сразу звонкой монетой, но ценные камешки легче и компактнее, и их хранить удобнее. Да и не так заметна в этом случае наша «химия», надёжно укрытая от посторонних глаз. В дело у нас теперь идёт исключительно непрозрачный третий сорт, второсортные стараемся менять на него же для дела и на первосортные для себя. Нирул, уже выплавивший последние пять слитков с чисто третьесортным порошком, больше этого не боится и сетует лишь на то, что уж больно трудно запомнить мои «заклинания». Я обнадёживаю парня тем, что постараюсь подобрать специально для него попроще, гы-гы!

После обеда, начитав достаточно похабщины для успешной очередной плавки, я занимаюсь с начальником рудника и его наложницей-бастулонкой финикийским языком. Млять, ну и уродский же язык! Ну неужели предкам этих долбаных финикийцев было так трудно научиться говорить как-нибудь по человечески! Я даже не о письменности ихней, в которой гласных нет — до неё мне вообще как раком до Луны. Тут устной бы речью овладеть! И иберийский-то тоже был для меня нелёгок, ведь ни разу ж не индоевропейский, но там Васькин здорово облегчил мне жизнь своими уроками баскского, а потом и плотное общение с иберами подтянуло меня до более-менее приемлемого уровня. Да и Хренио ведь как учил? Он хоть на русский мне баскские слова переводил, а тут переводят с финикийского на иберийский, который мне тоже ни разу не родной! Это ж офонареть! Нет, кое-чего таки откладывается в башке, не совсем ведь дурак, хвала богам, но пока-что у меня через пару финикийских слов вырываются сугубо русские, от которых и мой деловой партнёр, и его бастулонка хохочут, поскольку давно уже их запомнили и об их значении вполне догадываются. По крайней мере, перевести не просят. Если б только не Велия, если б не требовался финикийский, чтоб претендовать на неё — на хрен бы он мне тогда сдался? Это ж пытка самая натуральная!