Театр ужасов - Андрей Вячеславович Иванов

ждут с ружьями, ха-ха! помылся, переоделся, сел в автобус, поехал, пожрал, лег спать, уснул и не показывайся! какая литература? забудь! слушай, ты – рабочий-зомби, вот ты кто, понял, ты даже говорить не должен, просто мычи, рычи, фыркай, пускай слюни и вой, там опять приехали, привезли три тонны, разгружай, упаковывай, получите почасовую, десять в час, что, не нравится? Хорошо, другую бригаду попросим. Незаменимых нет!Девятый круг

Я люблю уйти через шлюз, ускользнуть змеей под землю, но сегодня я отправляюсь в Театр. Я постараюсь уйти незаметно, пройду мимо, даже если со мной поздороваются, я не заговорю, если меня окликнут, я не стану оборачиваться, я пойду сразу мимо, к забору, по дороге, не обращая ни на что внимания, моя цель – Театр, я иду наверх. Я не пойду высоко, и лень, и колени ломит. Больше люблю Лабиринт, погулять под землей в тишине (хотя там порой так давит на уши, что кажется, будто море шумит неподалеку), но сейчас, после дождей, там воды по колено, поэтому я отправляюсь наверх.

Я вижу, здесь много движения, литовцы и поляки приехали праздновать Ужгавенес, не первый год они приезжают; пахнет блинами, слышна их громкая звонкая речь, женщины смеются, меня это тревожит, я не хочу с ними пересекаться. На большой поляне поднимают шатер, а в стороне от шатра, метрах в ста, среди березок натянули канаты, будут бои, символизирующие битву Канапиниса с Лошанинисом. Эркки сказал, что хочет участвовать, и я должен буду снимать, вечером будет костер и большая пьянка, концерт литовских металлистов, польский индустриальный рок-хоррор, иллюминация, большой костер и большая-большая пьянка. Но до вечера пока далеко, есть время погулять по Театру. Надеюсь, там нет никого.

Я стою у входа. Прежде чем войти, надо собраться с силами. Эту лестницу нахрапом не взять: очень длинные пролеты. Всюду бродят люди, незнакомые лица, мальчики и девочки в колпаках со свистульками; дурашливая визгливая музыка, трещотки, ложки, аккордеон, собачий лай, два клоуна бегают вокруг шатра и, дубася друг друга надувными дубинками, орут: Бим!.. Бом!.. Нет, Бим!.. Нет, Бом!..

Они готовятся. Шатер растет, как исполинский гриб.

Из-за мастерской – оттуда, где вход в казематы, – выходит человек… весь в навозе!.. Я не сразу понял, кто это был. Оживший огромный кусок дерьма! Тоомас Капустин. Черт подери! Что с ним случилось? Тоомас шел на прямых ногах, его лицо было искажено. Он жмурился от омерзения, его рвало, он давился бессильными спазмами. Останавливался и выжимал из себя желудочный сок… Шел дальше, с омертвевшей гримасой – озлобленность на весь мир и жалость к себе; шел так, как ходят по льду: широко расставив руки. За ним, с перекошенным лицом, плелся Пеэт…

– В чем дело, Пеэт? – спросил я, кивая в сторону Капустина.

– Его искупали, – робко ответил Пеэт. – Нивалида попросил Шпалик… тот сделал… Достал, говорит. Они в Holy Gorby сидели, бухали, Тоомас: продавай, Альвинушка, продавай… все равно купят… Говорит, русские весь Прибалтика купят, у них денег куры не клюют!.. Нивалида злой стала. Достал, говорит. Искупать придурка в дерьме!.. Вот – искупали…

– Ну и правильно.

– И я так думаю.

Тоомас медленно уходил по дороге. Казалось, он никогда не уйдет, так и будет идти, и с него на дорогу будет падать навоз…

Кожух шатра пополз вверх, как отсепарированная кожа черепа, обнажая внутренность: блестящие стойки и крепления, манеж, танцовщицы с перьями на голове; пони прохаживается с обезьянкой на спине (обезьянка что-то грызет).

Я вхожу в здание Театра и начинаю подъем. Скоро запыхавшись, останавливаюсь и смотрю из окна. Вначале всегда трудно, говорю я себе, потом легче пойдет… Сердце стучит. Человек-фекалия удаляется, медленно… Когда же он уйдет совсем? Он уже дошел до блестящей от изморози парковки. Вероятно, он стоит и думает, как ему быть? Садиться в машину или не садиться? Может, он хочет переодеться? Поедет голый? Голый король… Ему здесь никто не поможет. Человек, которого искупали по просьбе Нивалиды в навозе, помощи здесь не дождется. Он как прокаженный. А какой важный был! Как выпендривался! Сколько было гонору! Сидел в Holy Gorby, на всех поглядывая с высокомерным любопытством. Он с кем-то крутил в Германии бизнес, но все это оказалось пшиком, он вернулся в Эстонию совершенно разочарованным. Во-первых, он не говорил ни по-английски, ни по-немецки так же блестяще, как по-русски. «Во-вторых, – сказал он, – на нас там смотрят сверху вниз. Как и сто лет назад, эстонцы в Европе – второй сорт». Ему понадобилось себя в этом убедить для того, чтобы отправиться из своего путешествия на Запад в другое путешествие – на Восток. В России, куда он ездил после своего разочарования в Европе, на него смотрели как на европейца, русские девушки валились ему под ноги, он получил пропуск на вечеринки к олигархам, о которых говорил шепотом, выкатывая глаза: «Я с такими людьми сидел за одним столом!.. с такими людьми!..» – он хватал себя за голову, говорил: «Мама миа, в одном ресторане… с такими тузами, караул!.. не верится самому!..» Он видел, как они покупали себе шутов, перед ним плясали и пели звезды российской эстрады, при нем люди на ветер выбрасывали сотни тысяч долларов – умопомрачительные суммы! Могу ли я себе представить эстонского богача, который выбрасывает хотя бы десять тысяч долларов на то, чтобы какая-то певичка (пусть и знаменитость) сплясала ему на бис в нижнем белье? Нет, не могу. Я знаю, почему Тоомас жарко признавался в своей любви к Достоевскому. Сгорающая в камине пачка денег бередила воображение: сто тысяч рублей!.. сто тысяч!.. сто тысяч, да по тем временам – о-го-го!.. как можно было бросить в огонь столько денег!.. что за люди!.. Для Тоомаса эта пачка стала чем-то вроде библейской купины – деньги горели и не сгорали, в его сознании они горели вечно. Вот чем поразил Достоевский прагматичный европейский ум: в Европе люди расчетливы и бережливы, а тут такой размах безрассудства! Для них «Идиот» – это фантастический роман, несомненно. Когда Тоомас волею судьбы оказался в России за одним столом с богачами, которые могли запросто сжечь миллион долларов и не поперхнуться, он потерял чувство реальности, он все равно как совершил магическое перемещение в царство безумцев, которые одним щелчком пальцев или кивком головы перекачивали миллиарды из ларчика в ларчик. В этом царстве властвовали совершенно другие законы и люди руководствовались иными представлениями о жизни. Кровь Тоомаса стыла в жилах от раболепия перед ними, ночами он сгорал от лихорадки, придумывая, как услужить, как попасть в поле зрения этих гигантов; воображал, как его приметили, как он понравился кому-то и как его этот кто-то приблизил, и вот Тоомас, на крылах чуждого ему орла, поднимается