Великан Иеус - Жорж Санд

— Как? — удивился я, не заботясь узнать, кто говорит со мной таким образом, — Я не имею на это права! А он имел право завладеть моей землей.

— Он имел лишь по праву сильного, — возразил голос, — но ты не имеешь его, закон сильнее человека, и если ты, желая освободиться от своего врага, спустишь его к своим соседям, тебя или не допустят это сделать, или накажут.

— А если я его столкну в пропасть?

— Нет пропасти, которая не была бы чьею-нибудь собственностью, и к тому же в глубине каждой пропасти бьет поток воды, который бывает собственностью всего мира, и ты не имеешь права остановить его течение или дать ему другое направление. Так, стало быть, ты должен оставить у себя великана, и так как этот обломок скалы принадлежит тебе, то ты обязан отнести туда каждый осколок ее. Таким образом, вместо того, чтобы вредить, — он станет полезен тебе.

Я только что намерен бы ответить, что нет надобности относить его туда, так как он сам улегся там, как вдруг точно какой свет озарил меня, и я увидел, что сижу в хижине своего хозяина перед очагом и что это он разговаривает со мною.

— Полно, — сказал он, — ты говоришь как ребенок спросонья; впрочем, хоть ты говоришь подчас смешные вещи, но у тебя бывают и хорошие мысли. Пойдем ужинать, ты поздно вернулся, но я тебя поджидал, и мы поговорим прежде, чем лечь спать.

Я не мог вспомнить, о чем мы говорили и мне было стыдно, что я ничего не могу сказать. Пригрезилось ли мне в то время, как я вошел домой, что я боролся с великаном, что разговаривал с пауком, что великан предлагал мне условия и что я имел глупость рассказать обо всем отцу Брада? Или все это случилось со мною при закате солнца, и великан, по всей вероятности, обладающий волшебными силами, перенес меня незаметно в хижину Брада?

— О чем же мы сейчас говорили? — спросил я после ужина у старого пастуха.

— Ты говоришь точно со сна, — отвечал он мне, — разве ты не помнишь, о чем мы говорили? Тебя слишком утомляет эта работа. Ты слишком еще молод, чтобы исполнять один этот громадный труд.

— Как вы думаете, сколько же людей потребуется, чтобы довести ее до конца?

— Это зависит от времени, которое ты полагаешь на это. Мне кажется, что в два рабочих года двенадцать хороших работников могут это сделать.

— Двенадцать? Уверены ли вы? А я думал, что я справлюсь один…

— Ты это видел во сне! И двенадцати работникам будет работа, а во многих местах придется взрывать порохом, чтобы раздробить большие массы.

— Взрывать порохом? — вскричал я. — Вот отличная мысль! Да, да, под него надо подложить огонь… Это заставит его уйти.

— Без сомнения, потому что сам собой он не уйдет.

— Уйдет, говорю вам, это лентяй, который не хочет сделать никакого усилия, или глупец, который не знает, что он делает! Но когда он почувствует порох…

— Ведь это скала: она треснет, а из обломков нужно немедля сделать плотину, и это будет стоить больших денег. А у тебя они есть?

— У меня сто франков.

Отец Брада засмеялся.

— Ну, этого недостаточно, — сказал он, — надо, по крайней мере, десять раз столько.

— У меня со временем столько будет.

— Ну так и жди этого дня.

— И вы полагаете, что не безумно с моей стороны желание отнять мою собственность у этого великана?

— Нисколько! Земля — дело доброе и святое и жаль, когда тот, у кого она есть, принужден отказаться от нее. Господь не любит, чтобы бросали ее, если есть возможность отвоевать ее у льда и камня.

— То есть у злых духов! Хорошо! Я буду оспаривать ее у этого глупого и жестокого демона, который хотел задавить моего отца и который разрушил мой дом. Он пустил меня по миру, с самого детства заставил таскаться по большим дорогам, тогда как сам спал спокойным сном на нашем лугу. Он уберется оттуда, вспомните мои слова. Я слишком его ненавижу, чтобы терпеть его там теперь, когда я становлюсь взрослым; и если бы мне пришлось за этим делом истратить на себя то, что я имею, что должен иметь впоследствии, если возвращение собственности моей обойдется мне дороже, чем она сама стоит, тем хуже! Семь лет уже, как я кляну этого великана, если нужно, я употреблю еще семь лет, чтобы отомстить ему и прогнать его.

— Ты странный мальчик, — сказал старый пастух. — Сорвиголова! И я этого не порицаю, видно, что ты любил своего отца и что у тебя есть гордость и мужество. Но мы еще обсудим твою мысль. Я с радостью помог бы тебе… но я слишком беден и слишком стар.

— Вы можете мне помочь: продайте мне ваш железный молоток.

— Возьми его так. Мне он не нужен. Он тяжел, — оставляй его на твоей площадке, там никто не украдет его ночью: все слишком боятся великана.

— Боятся? Я этого не знал! Так, стало быть, знают, что он встает ночью и ходит?

— Говорят так, что касается меня, я не верю этому. Я служил в Африке, бывал в сражениях и приучился не бояться пушечных ядер, так камни-то уж не испугают меня.

— Да и я не боюсь их, добрый Брада! Я уверен, что этот великан дьявол, и потому-то принял твердое намерение вести с ним войну, какую вы вели с бедуинами.

— Ладно, — возразил старый пастух, — это твое дело. Но уже поздно, пора спать.

На следующий день, когда я поднимался на свою площадку, он окликнул меня.

— Иди потише, — сказал он, — я хочу пойти с тобою. Я хожу хоть и не скоро, а все же прихожу туда, куда иду; мне бы хотелось посмотреть на этого знаменитого великана. Я редко поднимаюсь наверх и никогда не обращал особенного внимания на эту каменную глыбу, может быть, я могу дать тебе добрый совет.

— Работы в десять раз больше, чем я предполагал, — сказал он, осмотрев все. — Десяти хорошим работникам не расчистить этого в два года. Потребуется также немалое количество пороха… Поверь мне, откажись от своего намерения: затеяв эту работу, ты истратишь все, что у тебя есть, и труд твой пропадет даром.

— Однако вы слышали же раньше от других, добрый Брада, что трава этого пастбища лучшая из горных трав? Мой отец столько раз повторял это, и я этому верю.

— Я и не говорю, что нет. То малое количество, которое еще пробивается там, превосходного качества; но когда ты расчистишь, я полагаю, надо будет унаваживать, а чтобы унавозить, нужно иметь стадо, и порядочное стадо немедля, потому что прежнее удобрение уже не действует, и это значит начинать пастбище на девственной земле. Если ты богат, если у тебя есть четыре тысячи франков, например…

— У меня нет и половины.

— Ну так не начинай этого дела, оно разорит тебя. Это что за насечки на скале?

— Это я сделал, эти знаки я придумал, чтобы сделать расчет.

— А, понимаю. Ты разве не умеешь писать?

— Ни читать, ни писать.

— Очень жаль. Тебе следует научиться, это поможет тебе более, чем все твои удары молотом о камень.

— Очень может быть! Если бы вы меня научили…

— Я сам немного знаю, но все же это лучше, чем ничего, и если ты желаешь…

Я начал ученье в этот же вечер, возвратившись часом раньше в хижину Брада. Старший из работников, бывших в услужении у старого пастуха, видя мое усердие, принялся также учить меня, и я должен сказать, если он и был менее терпелив, чем старик, то знал больше его. Таким образом, я начал понимать настолько, что мог заниматься один. Я стал брать с собою книгу и во время отдыха учился со вниманием и упорством, равным тому, которое привязывало меня к работе на моей площадке.

Старик Брада, видя, что все его благоразумные советы не поколебали моего намерения, решился не отговаривать меня более, он только слегка подсмеивался надо мною, когда в разговорах с ним я называл великана дьяволом, насмешки его заставили меня быть более осторожным в словах. Я стал говорить о нем, как о простой куче камней, что, конечно, не уменьшило моей ненависти к нему и не изменило моих мыслей о нем. Работники старика Брада, однако, были одного мнения со мной и признавали, что в этих проклятых скалах существовала какая-то волшебная сила. Они слыхали, что на других горных пастбищах, когда на месте обрыва начинали делать плотину, дьявол разорял каждую ночь работу самых искусных работников. Они иногда приходили посмотреть, как я работаю, потому что я работал со страстью, и из дружбы ко мне помогали, хотя при этом побаивались, и даже один из них, увидев во сне великана, поклялся, что более не прикоснется к скале. Я не настаивал. Мне было очень хорошо известно, что угости я их в воскресенье вином, они сделались бы смелее, но я не хотел отвлекать их от обязанностей, — это значило дурно заплатить за гостеприимство, которое мне оказывал старик Брада.

Тем не менее от времени до времени они приходили пособлять мне. Старик Брада согласился держать меня и кормить с тем, чтобы козы его могли пользоваться травой, которая кое-где пробивалась на моей площадке. Мальчик, на обязанности которого было отводить коз, в то время, когда я прилежно трудился, забавлялся, строя себе шалаш довольно прочно из остатков — из камней и из хвороста, которыми он распоряжался очень ловко. Таким образом, у меня появилось пристанище на ночь, которым я и пользовался много раз, чтобы не тратить времени на ходьбу, на ночевку и возвращение на работу.