Великан Иеус - Жорж Санд

— Все равно, — думал я, — кто знает, что я буду в состоянии сделать со временем?

Голод давал знать о себе, я спустился на площадку Мори, ту, которая находилась под нашей и была обитаема почти круглый год. Хижины, построенные на ней, переменили хозяев. Я не знал там никого и никто не знал меня, но у меня были деньги и хотя с меня ничего не спросили за ужин, я заговорил сам о плате, потому что никому не хотел быть в тягость, рассчитывая провести здесь несколько дней.

Старик Брада, хозяин этой площадки, был добрый и, добродушно приняв меня, удивился моей идее, тем более, что я остерегался ее высказывать в подробностях.

— Ты, стало быть, ищешь у нас работы? — сказал он. — К несчастью, дитя мое, у меня столько народу, сколько мне нужно, и я не могу нанять тебя.

— В эту минуту я не ищу работы, — сказал я, — она у меня есть, и я имею немного денег, чтобы ждать, но вы, может быть, принимаете меня за бродягу, который хочет спрятаться в горах с мыслью сделать или скрыть какую-нибудь глупость, а потому я вам скажу сейчас, кто я. Слыхали вы что-нибудь про Микелона?

— Да, это имя здесь известно, потому что площадка, которая над нами и которая, как я слышал, называлась в старину Зеленая, стала называться площадкой Микелона со времени несчастья, случившегося с этим бедняком. Я здесь всего четыре года и слышал это от других.

— Так вот, этот бедняк был мой отец, и эта площадка моя собственность. Я родился тут, и не видал ее с тех пор, как мне было восемь лет, и вот теперь снова увидел ее. Я провел на ней прошлую ночь и хочу возвратиться туда завтра, а может быть, и послезавтра еще.

— Если это так, — сказал старик, — то оставайся у меня неделю и больше, если хочешь, и мне не надо от тебя никакой платы, потому что я твой должник.

— Каким образом?

— А вот каким. Нередко козы мои паслись на твоей площадке, хотя я и не имел на нее никакого права, но так как место было покинуто, то я и думал, что не причиню никому убытка, не давая пропадать траве, которая там пробивалась; правда, ее было немного, но все же она чего-нибудь да стоит, и я сказал себе, что если кто заявит на нее свои права, я готов заплатить за то, что поел мой скот. Хозяином оказываешься ты, тем лучше, оставайся у меня и не трогай своих денег. Я очень доволен, что могу расплатиться.

Я должен был согласиться, мы поужинали, и я лег спать на соломе, вместе с его работниками. Сильно утомленный, я спал крепко, и на рассвете был уже на пути к своей площадке, с запасом еды на день, хлебом и куском свиного сала.

Этот день прошел у меня в размышлении. Я хотел высчитать — вещь едва ли для меня тогда возможная — сколько понадобится часов работы, чтобы расчистить мою площадку. Если бы я умел, как теперь это умею, писать цифры на бумаге одни над другими, желание мое могло бы еще быть не совсем неразумным, но я мог держать их только в голове и перебирать одну за другой, и на это ушло у меня все время. Однако я принялся за дело не совсем дурно, начав терпеливо измерять своей палкой поверхность площадки, концом своего ножа отмечал числа на скале, придумывая различные знаки вместо цифр, которых я не знал, например, простой крест для 100, двойной крест для 200 и так далее. Наконец, в продолжение дня я пришел к тому заключению, что мог хотя не узнать наверное, но предположить приблизительно, на сколько метров в длину и в ширину простиралась моя собственность. Следующие дни прошли в вычислении, сколько потребуется времени на уборку камней. Я нашел, что потребуется два года, считая пять месяцев в году, когда можно было работать, так как в остальное время года снег мешал. Теперь оставалось вычислить продолжительность трудной работы и для этого следовало приняться за нее.

Я попросил моего хозяина одолжить мне большой железный молот, которым я и начал разбивать громадные глыбы. Скала была известковая и не особенно твердая, и я с таким увлечением принялся за эту работу каменщика, что не замечал усталости. Я был счастлив и с гордостью крошил брюхо великана. Я решил сделать метр в продолжение дня и сделал. Тут я почувствовал такое утомление, что нечего было и думать спускаться к моему хозяину, и решился еще раз провести ночь у себя, чтобы завтра сейчас же приняться за работу.

Едва я успел заснуть в своем полуразвалившемся шалаше, как был разбужен великаном, который на этот раз прогуливался спокойно вдоль и поперек площадки. Прежде чем осмотреть его, я обратил внимание на почву, она оказалась совершенно свободною от каменьев и покрытою прекрасною зеленью. Еще не совсем стемнело, запад еще алел, и снег вершин, подернутый розовым отливом, выдавался на синеве неба.

Я стал наблюдать за чудовищем, шаги которого потрясали землю, оно, казалось, не обращало на меня внимания, я лежал не шевелясь, желая уловить его привычки. Я решился не действовать так неразумно, как в первый раз, и узнать, не вздумается ли ему самому уйти отсюда, так как теперь он сам ходит. Ему, должно быть, прискучили удары, которые я ему наносил днем.

Действительно, он намеревался уйти и пытался подняться на площадку Иеуса, но принимался за это не так, как следовало: вместо того, чтобы сделать обход, он пытался вскарабкаться на скалу по прежнему пути, которым он спустился когда-то к нам. Не успел он сделать и двух шагов вдоль крутизны, как упал на колени ничком, зарычав грозным голосом: “Никто не придет мне помочь подняться к себе?” В два прыжка я был возле него, и, схватив его ужасную руку, уцепившуюся за выступ скалы, сказал:

— Слушай, ты понимаешь теперь, что я твой господин, так послушайся меня и уходи отсюда другой дорогой!

— Хорошо, подними меня, — отвечал он, — возьми на плечи и снеси туда наверх.

— Ты говоришь глупости, мне не поднять и одного твоего пальца, но я буду мучить тебя, если…

— Не можешь ли ты оставить меня в покое, малютка? Мне здесь хорошо, и я остаюсь. Только хочется спать на спине, помоги мне.

Я ударил его ногою в бедро, он обернул ко мне свое громадное отвратительное лицо, покрытое беловатыми лишаями. Видя его таким образом в своей власти, я почувствовал еще сильнее всю ненависть, которая накипела у меня против него, и не мог преодолеть желания ткнуть палкой в его пасть. Он, видимо, не заметил этого, но из этой пещеры, служившей ему ртом, послышался тоненький, чуть слышный голосок, прислушавшись, я услыхал следующие слова:

— Злой мальчишка, зачем ты разорвал мою ткань и чуть не раздавил меня?

— Кто ты? — сказал я, с осторожностью вытаскивая свою палку и прикладывая ухо ко рту великана.

— Я моховой паучок, — отвечал голос. — С тех пор как я существую, я обитаю здесь, я работаю, тку, охочусь, зачем ты беспокоишь меня?

— Отправляйся ткать и охотиться в другое место, милый друг, свет достаточно велик.

— Я мог бы то же посоветовать и тебе, — возразил он. — Зачем ты терзаешь эту скалу, которая принадлежит мне? Разве нет другого места для тебя?

В эту минуту великан, в которого я снова запустил свою дубину, чихнул и прогнал далеко паука, а меня отнесло как бы ураганом к подножью скалы.

Только там пришел я в себя.

Ведь жил же этот паук всю свою жизнь в пасти великана, нимало не заботясь о его капризах, и жил бы там всегда, если бы я не помешал ему. Отчего не устроиться и мне так, чтобы жить бок о бок со своим врагом, не настаивая на его удалении? В том положении, в каком он лежал теперь на спине, он мог защищать мою площадку, задерживая снег, скатывающийся на нее с торных вершин. Поднявшись к нему и поместившись против его уха, потому что голос мой должен был казаться ему столь же слабым, каким мне казался голос паука, я сказал:

— Ты говоришь, что тебе здесь хорошо и что ты хочешь остаться?

— Да, — отвечал грозный голос, который, как мне казалось, выходил из живота великана, — я здесь останусь, когда ты приготовишь мне постель.

— Вот еще какой барин! — возразил я со смехом. — Не прикажете ли постлать пуховик?

— Я удовольствуюсь песчаным ложем; но нужно, чтобы была впадина для моей головы, впадина для каждого из моих членов и особливо большая впадина для моих бедер, для того, чтобы я мог спать не скатываясь вниз. Так скорее же устраивай мне это и старайся, чтобы мне было хорошо, не то я растянусь опять на твоем лугу, где мне было бы недурно лежать, если бы ты не щекотал меня время от времени своим ломом.

— Правда, — проговорил около меня человеческий голос, — самое разумное, что можно сделать — оставить его там, но только убрать к стороне как следует. Он служил бы тогда преградой льдам сверху, и я не знаю места, где бы он мог меньше мешать тебе, потому что тебе нечего и думать о том, чтобы перенести его на прежнее место, удалить его с твоей площадки каким-нибудь другим способом ты не имеешь права.

— Как? — удивился я, не заботясь узнать, кто говорит со мной таким образом, — Я не имею на это права! А он имел право завладеть моей землей.