Великан Иеус - Жорж Санд

— Ужасный великан, — вскричал я, — бессмысленный Иеус, я хочу отомстить тебе за моего отца, надругаться над тобою и проклясть тебя! Когда еще я был маленьким, сколько раз я пытался плюнуть на тебя, но ты был недосягаем по твоей высоте, а теперь, когда я вырос и ты валяешься распростертый у моих ног, я хочу плюнуть тебе в лицо!

И между этими обломками я стал искать тот, который должен был быть головой великана. Мне казалось, что я нашел его, я узнал обломок скалы, которым был придавлен мой отец, в нем была расщелина, которая зияла подобно широкой пасти, пытающейся грызть землю. Я изо всех сил ударил ее своей палкой с железным наконечником и… тогда, верите мне или нет, услышал глухой голос, грохочущий как подземный гром, который говорил: “Это ты? Что тебе надо от меня?” Я так испугался, что бросился прочь, полагая, что это новый обвал, но минуту спустя я снова вернулся. Мне во что бы то ни стало хотелось плюнуть в лицо великана, если бы он даже потом проглотил меня, и я нанес ему это оскорбление, которого он, казалось, не заметил. “Вот тебе, — сказал я ему, — ты все такой же негодяй! Знай же, что я намерен спихнуть тебя в поток, чтобы ты совсем разбился на куски!” И вот я стал толкать этот громадный обломок, стараясь сдвинуть его с места.

Время шло, пот лился с меня градом, наконец, видя, что все труды мои напрасны, я старался разбить его, бросая в него камни. По крайней мере, я имел удовольствие увидеть, что скала была не из твердого камня и что мои удары оставляли на ней зарубки, которые я принимал за повреждения и раны. Когда я выбился из сил, у меня явилось желание посмотреть вблизи остатки нашей хижины, и я удивился, найдя от нее уголок, где можно было приютиться в случае дождя; местечко это было огорожено обломками стены и, как видно, еще недавно служило пристанищем какому-нибудь пастуху коз, который, пробыв здесь некоторое время, покинул это место, потому что на траве, высокой и сочной, которая росла вокруг развалин, не было видно следов стада. Солнце уже садилось, и я решился провести здесь ночь. Подняв несколько камней, я загородил ими вход, чтобы обезопасить себя от волков, и, присев на остаток пола, утолил голод куском хлеба, который был у меня в моей холстинной сумке. Затем, чувствуя себя усталым и соскучившись от одиночества, я прилег, чтобы заснуть; но от сильной ходьбы и возбуждения я впал в какое-то лихорадочное состояние, к тому же я отвык от того величественного безмолвия гор, которое ни с чем нельзя сравнить и которое не нарушается даже непрерывным шумом потоков. Нельзя сказать, чтобы ложе мое было из удобных, и как ни был я неприхотлив, однако ворочался с боку на бок, чтобы удобнее протянуться, до такой степени было тесно мое убежище. Я наконец решился сесть на корточки и, так как было душно, то я отодвинул один из камней, которыми загородил вход, и стал смотреть, чтобы как-нибудь развлечься.

Как велико было мое удивление, когда я увидел, что все изменилось на площадке с той минуты, как взошла луна. Площадка вся потемнела, покрылась травою и, если еще и виднелись кое-какие обломки скалы, то они были величиною не больше баранов, а также и численностью своей напоминали небольшое стадо. Я был так удивлен, что вышел из моего уголка, чтобы прикоснуться к земле и к траве и удостовериться, что я не грежу и нахожусь на месте обвала, а не на прекрасном лугу, который расстилался здесь в прежнее время. Радость моя при этом, кажется, была сильнее удивления. Я обернулся и вдруг позади себя увидел великана вышиною с пирамиду, основание которой занимало всю глубину площадки влево от меня. Сначала он мне показался таким, каков был прежде, когда он возвышался на краю площадки Иеуса, над нашей площадкой, но по мере того, как я смотрел, вид его изменялся: основание его суживалось как тумба, туловище принимало человеческую форму, а голова походила на шар. Ему недоставало только рук, но когда я стал пристальнее всматриваться в него, то увидел, что у него есть и руки, только они были прижаты к телу, и вся эта масса была неподвижна. Это была настоящая статуя, только такая высокая, что я не мог различить лица ее.

Естественно, я должен был бы испугаться при виде всего этого, но, как хотите объясняйте, я почувствовал лишь гнев. Моим первым движением было поднять камень и пустить им в великана, но я в него не попал, бросил другой, и он коснулся его бедра, третий попал ему в самую середину живота, и при этом послышался звук как будто от удара в громадный металлический колокол, и в то же время из груди великана вылетел крик хриплый, бешеный, дикий, повторенный эхом горы. Гнев мой усилился, и я стал пускать в него всеми каменьями, которыми я завалил вход. С каждым разом становясь все сильнее и искуснее, я попал наконец ему в самое лицо, голова его упала и покатилась к моим ногам. Я бросился к ней, пытаясь разбить ее еще моей палкой, но я был остановлен выходившим из этой чудовищной головы голосом, перекрываемым сухим разбитым старческим смехом.

— Это ты, негодяй, — вскричал я, — смеешься или плачешь таким смешным манером? Я заставлю тебя замолчать, подожди немного!

И я намеревался возобновить свои удары, как вдруг голова исчезла и очутилась на плечах великана, хотя я не мог заметить, как это случилось. Я пришел в ярость и стал швырять каменьями. Один из пущенных мною камней задел его левую руку, рука упала, но снова очутилась на своем месте в ту минуту, когда я попал в правую руку, и та упала. Тогда я стал метить в его ноги, в эти отвратительные ноги, сросшиеся между собою, и колосс сломился в основании и во всю длину растянулся на земле, разбившись на тысячу кусков; тут я понял, какую ужасную глупость я сделал, потому что прекрасный луг скрылся под его обломками и на рассвете дня я увидел бедную площадку, заваленную каменьями, — такою, какою я нашел ее вчера при моем приходе.

Я чувствовал такую усталость, я так надорвался в этой бешеной борьбе, которая длилась всю ночь, что, упав в изнеможении на том месте, где стоял, я заснул таким глубоким сном и как-будто сам превратился в камень. Проснувшись, когда солнце было высоко и пекло, я подумал, что мне пригрезился ужасный сон и стал размышлять, доедая остаток своего хлеба и собирая черные ягоды, которые у нас зовутся медвежьим виноградом. Сон этот, если только то был сон, должен был иметь какое-нибудь значение для меня, но какое? Я искал в своем уме и ничего не находил. Одно, в чем я не сомневался, что великан мог являться мне, сколько ему было угодно, я никогда не почувствую к нему страха. Я ненавидел его за то зло, которое он причинил моему отцу, и меня не покидала мысль отмстить ему, унизить его насколько то было в моей власти.

При полном солнечном свете я убедился, что все вокруг меня было в том же положении, в каком мы оставили все это восемь лет тому назад: дом почти разрушен и негоден для житья, луг уничтожен грудою камней и песка, и нет никакой возможности извлечь из него пользу. Кроме того снег, покрывавший площадку Иеуса, от которою в прежнее время мы были защищены обрушившимся утесом, прошлою зимою спустился сюда. Вдоль скалы видна была вырытая падением великана широкая борозда, через которую массы снега скатывались на нашу площадку, что еще более увеличивало опустошение.

Несмотря на все эти разочарования, упорная мысль прожигала мой мозг. Я хотел снова овладеть моею собственностью и прогнать великана. Но как? Какими средствами? Я и сам не знал, но я решился это сделать.

Мечтая об этом, я собирал каменья и бросал их в кучу один на другой, пытаясь таким образом очистить лоскуточек земли хоть не больше того, где бы я мог поместиться сам. Я желал узнать, как глубоко засыпана была почва и может ли она возвратить свое прежнее плодородие. Я был удивлен, найдя траву очень густою в местах, где камни не лежали сплошной массою. Растительность представлялась даже слишком сильною, потому что трава сгнивала в сырости, так как не было стока для воды и она образовывала всюду лужи и затопи. Земля была влажна и рыхла, я мог запустить в нее глубоко мои руки и убедиться, что это все еще была хорошая земля, способная давать урожай, если бы можно было провести на ней правильные неглубокие канавы для стока воды.

В час времени я очистил пространство около метра. Отдохнув с минуту, я снова принялся за работу с большим рвением. Под вечер я смерил свою работу, оказалось, что я очистил добрых шесть метров. Правда, на этом месте камни лежали не так плотно и были мелки.

— Все равно, — думал я, — кто знает, что я буду в состоянии сделать со временем?

Голод давал знать о себе, я спустился на площадку Мори, ту, которая находилась под нашей и была обитаема почти круглый год. Хижины, построенные на ней, переменили хозяев. Я не знал там никого и никто не знал меня, но у меня были деньги и хотя с меня ничего не спросили за ужин, я заговорил сам о плате, потому что никому не хотел быть в тягость, рассчитывая провести здесь несколько дней.